Накануне Степашин встречался с Ельциным и тот дал задание узнать все, что можно, о грозных документах, которые госпожа дель Понте привезла с собой.

Встреча состоялась…

Потом рассказывала мне, что на этой встрече Степашин чувствовал себя неуютно, практически его интересовал только один вопрос: получил ли Скуратов от нее документы, о которых сейчас так много говорят? И Карла дель Понте, понимая, чем может грозить мне ее положительный ответ, под какую лавину я мигом попаду, ответила Степашину отрицательно.

— Нет? — переспросил Степашин.

— Нет, — совершенно твердо ответила госпожа дель Понте.

Степашин не удержался, вздохнул облегченно. Карла дель Понте вздох этот засекла — слишком уж изменилось, сделалось счастливым лицо Степашина. Он сразу расцвел…

Поэтому он и сообщил на заседании Госдумы, что никаких сенсационных документов нет.

Кстати, Степашин не ожидал, что я буду выступать позднее его, и считал, что его выступление дезавуирует любой мой выпад в адрес Кремля.

После моего выступления посыпались вопросы. Очень едким был вопрос Жириновского. Касался он моей новой квартиры… Я невольно подумал про себя: «И это спрашивает человек, за которым числится полным-полно грехов, в том числе полно квартир, машин, прочего имущества? И это я слышу от человека, который с трудом ушел от двух уголовных дел? Одно — за драку в Госдуме, другое — за избиение журналистки. Мда-а…» Ответил же я Жириновскому, как мне кажется, спокойно… Ответил и на другие вопросы.

Степашину тоже пришлось отвечать на вопросы. Он совершенно не по-мужски начал педалировать на одно слабое, как ему казалось, место в моей жизни — на женскую тему. Ну и получил свое: депутатам его педалирование не понравилось.

После заседания он, как было отмечено, пробежал мимо журналистов расстроенный, потный, красный, не задержавшись ни на секунду. Похоже, боялся вопросов.

Вообще, роль его в этом деле была, мягко говоря, неприглядная. Например, он вслед за президентом повторил слова: «Если Скуратов уйдет по-хорошему, мы не будем расследовать его дело». Ну, разве может так говорить юрист?

Впрочем, кто-то тут же спросил меня:

— А разве Степашин — юрист?

— Нет, не юрист. Но — доктор юридических наук. Базового юридического образования — основы всего — у Степашина нет. И не будет никогда. А степень доктора юридических наук есть. Нонсенс! Отсюда и вся его легковесность при ответах на вопросы, требующие специальных юридических познаний.

Кстати, когда Степашин был в Швейцарии, то сказал госпоже дель Понте: мы-де с вами должны сотрудничать, госпожа прокурор, в плане возвращения российских денег на родину.

Карла дель Понте ответила довольно сухо:

— Есть полиция Швейцарии, вы с нею и сотрудничайте. Мы же — орган юстиции и сотрудничать можем только с Генпрокуратурой России.

Потом она добавила, что есть господин Скуратов и у прокуратуры Швейцарии с ним прекрасные связи.

Степашин не замедлил воскликнуть:

— Скуратов больше не вернется на свое место!

Карла дель Понте спросила его еще более холодным тоном:

— Вы что, Совет Федерации, что уже решили судьбу господина Скуратова?

Путин же, потупив взор, утверждал на заседании Госудумы, что подлинность пленки установлена. Хотя на нынешний день проведено множество экспертных исследований и ни одно из них не идентифицировало меня на пленке.

В конце концов, еще одну экспертизу, заключительную, можно провести и за границей… Что скажут там?

Невольно приходит в голову мысль: слишком много у нас чиновников, которые за свою должность готовы предать, продать не только своего коллегу, друга, но и Россию. Увы, всю Россию.

Как бы там ни было, Государственная Дума поддержала меня. Я вновь получил положительный заряд и возможность немного перевести дыхание.

Есть хорошее правило, свидетельствующее о том, что самым убедительным является не пересказ события, выступления, какой-нибудь тронной или обвинительной речи, а документ. Сама речь, хронология события — словом документ, подлинный и точный. Поэтому, вычитав и выправив главу о том, как против меня было сфабриковано уголовное дело, как проходило заседание в Государственной Думе, я решил предъявить читателю, скажем так, два документа: выступление на заседании Государственной Думы 7 апреля 1999 года прокурора Москвы Герасимова и свое собственное выступление.

Что же касается комментариев, то их я уже сделал в предыдущей главе.

— Уважаемый председательствующий и уважаемые депутаты! — начал Сергей Иванович Герасимов, — У меня очень краткое выступление. Я впервые выступаю перед такой ответственной аудиторией, да еще по столь необычному поводу, связанному с возбуждением заместителем прокурора Москвы уголовного дела против Генпрокурора РФ. Обнародование в СМИ 2 апреля сего года решения об этом вызвало среди работников прокуратуры Москвы недоумение, массу острых вопросов о причинах, о юридических основаниях компетенции должностного лица, возбудившего дело, и другие.