Шрифт:
– Боюсь, что и я тоже, – покачал головой Лопухин. – Все писал, кроме стихов.
На душе отлегло. Стало понятно: Иманиши не подвел, цесаревича «пасли» на совесть.
– Так ведь нужны японские стихи, Николас! Японские! Мне тот второй, уж не знаю, кто он, дворецкий, наверное, растолковал правила: всего три строчки, пять слогов в первой, семь во второй и в третьей снова пять, а всего семнадцать. Рифмы не надо. Называется – хайку. Неужто мы с тобой вместе не сочиним, а? Я уж попробовал, слушай:
Гороховый супСъеден, а радости нет:Вздутие кишок.Все по канону! Одно плохо, Николас: надо бы в трех строках соединить приземленное с возвышенным. О луне написать, например, или о вишне, или об облаках вокруг Фудзи, или даже о лягушке в пруду. Мне объяснили. Я теперь все про японскую поэзию знаю. Еще неплохо бы подпустить любовного томления. Бессонница, мол, от любви. – Цесаревич всхохотнул. – А ведь правда! Ночь не спал и не хочется. На, пей кофе. А ты, Карась Ершович, иди, не маячь, не до тебя нам…
Кофе обжег губы. Лопухин сделал вид, что задумался. После практически бессонной ночи душа как-то не лежала к стихосложению. Да, по правде говоря, в число талантов графа Лопухина поэзия никак не входила.
Цесаревич загибал пальцы, считая слоги, шевелил губами – сочинял. «Счастливчик, – думал о нем Лопухин со странной смесью раздражения с умилением. – По лезвию бритвы ходит и не замечает того. Но почему он не пьян, как сапожник? Неужели из-за того, что влюбился в какую-то госпожу ивового мира?»
– Есть! – радостно вскричал цесаревич, перестав загибать пальцы. – Готово. Слушай:
Ночью не уснуть:Отчего же меня такЕдят комары?– Гм, – сказал граф. – А где же тут возвышенное?
– Верно, – огорчился цесаревич. – Если от комаров не уснуть, а не от любви… да, это не то…
– Прости, Мишель, но ведь эти стихи, наверное, на японском языке сочинять надо?
Цесаревич замер, как громом пораженный. Повращал глазами и остановил изумленный взгляд на графе.
– Вот дьявол… Верно! Как же это я раньше не сообразил! Ну ничего! Ты думай, думай! Одному мне сочинять, что ли? Дадим потом секретарю, он переведет.
– Будет еще лучше, если он и напишет, – подал мысль Лопухин.
Цесаревич пришел в восторг.
– Точно! Ну, Мишель, ты голова! Зови!
Титулярного советника Побратимко пришлось тащить с постели за ногу – знаток Японии умел спать не хуже лентяя Еропки. Осознав неизбежность пробуждения, Побратимко испросил пять минут на утренний туалет и по истечении запрошенного срока предстал – одетый, умытый и бодрый. А что рыжий, конопатый и корноухий, так то не беда.
Но прежде чем отвести знатока к цесаревичу, граф задал ему несколько вопросов. Ответы на них были столь занятны, что граф не поторопился выполнить распоряжение «милого друга» Мишеля. Подождет.
– Госпожами ивового мира называют куртизанок, ваше сиятельство, – с увлечением вещал титулярный советник. – В Ёсивара всякие есть, на любой вкус и цену. Всех категорий. На наших русских «мадамок» совершенно не похожи. Японская барышня для утех – дама утонченная. Стихи сочиняет и музицирует подчас не хуже гейши… гм… во всяком случае, на европейский вкус. Есть и совсем падшие, конечно, как не быть… А есть и такие, что клиента к себе только на третьи сутки подпускают, да и то не всякого. Сначала обмен любовными посланиями в возвышенных стихах, причем стихи клиента должны быть хорошими… потом свидание с разговором через перегородку, далее обед – имитация свадебного, ну а затем уже… гм… Но очень дорого!
– Это вам по личному опыту известно? – спросил Лопухин.
Побратимко зарделся.
– Я это… исключительно в целях познания обычаев страны, ваше сиятельство…
– Похвально, – улыбнулся Лопухин, прикидывая про себя, как лучше объяснить цесаревичу его промах. – Надеюсь, у японской полиции претензий к вам не имеется?
– Боже упаси!
– Надеюсь, что так. Кстати. Стихи вы сами писали?
Титулярный советник стал из розового пунцовым.
– Пытался, но не сумел, ваше сиятельство. «Кицунэ ты моя, кицунэ», а дальше никак, хоть караул кричи. Бездарен-с. У нищего поэта заказал…
– Идемте со мной. Сейчас вы повторите цесаревичу то, что рассказали мне.
Михаил Константинович долго не хотел верить. Госпожа Садако – публичная женщина? Быть того не может! Наговоры! Затем наследник российского престола сделался несчастен, запустил в Карпа Карповича туфлей и закричал: «Коньяку!» Побратимко удалился на цыпочках. Но Лопухин остался, чтобы задать еще один вопрос безутешному цесаревичу, пока тот не впал по своему обыкновению в свинское состояние:
– Надеюсь, Мишель, ужин с микадо прошел благополучно?