Левайн бесшумно крался во тьме, часто останавливаясь, чтобы прислушаться. Он без труда миновал вражеское оцепление и теперь шел по берегу, ориентируясь на журчание воды и смеясь про себя. Больше всего на свете он любил собирать кровавую жатву, оставляя позади изувеченные трупы, но сейчас разведчик поставил перед собой другую задачу: добраться до Форт-Уолласа и доказать Форсайту и прочим, что он лучше всех.

Лучше Маккола.

Маккол сейчас где-то в пойме Арикари, пробирается другой дорогой. Возможно, он тоже дойдет, но Левайн опередит его по меньшей мере на сутки.

Рассвет. Индейские тропы остались позади, но разведчик все же соблюдал осторожность – по прерии бродят шайки дезертиров. Поднявшись на холм, он учуял сильный запах индейцев и тотчас отпрянул, залег, обнажил нож.

Затем он увидел их – рослого, мускулистого юношу и необыкновенной красоты девушку, скорее всего, еще девочку. Он вытянул тонкие губы и тихонько присвистнул, узнав по одежде шайеннов. Рот под косматой бородой растянулся в ухмылке, зубы сверкнули в волчьем оскале. Он крался, прячась за кустами, пока до парочки, расположившейся под низкорослым деревцем, не осталось всего два-три ярда. Левайн замер и напряг слух: язык шайеннов он знал не хуже родного.

– Отец обещал, что однажды я стану твоей женой, Молодой Медведь. – Мистай сбросила с бедра мужскую руку. – Но до тех пор я буду носить шкурку, а тебе придется потерпеть.

Левайн опять ухмыльнулся. “Шкуркой” индейцы называли кожаный пояс целомудрия, носимый юными скво до наступления половой зрелости.

Разведчик встал и двинулся вперед. Прежде чем юноша и девушка заметили его, он навис над ними, как утес. Крошечные глазки замерли на Молодом Медведе.

– Индейское дерьмо. – Он выплюнул жвачку. – Такой же трус, как и все остальные.

Молодой Медведь не медлил ни секунды. Несколько ловких движений – прыжок, выхватывание охотничьего ножа, занесение руки для смертоносного удара – слились в одно.

Но его враг – белый человек в одежде из бизоньей кожи – оказался проворнее. Левая рука разведчика вскинулась, отражая удар, а правая вонзила сталь в смуглый плоский живот индейца. Острие клинка проникло глубоко, повернулось, скребнуло по кости, и когда Левайн выпрямился, юноша неподвижно лежал у его ног.

– Нет! – Мистай отшатнулась, похолодев от горя и ужаса при виде кровоточащей раны на теле любимого. В глазах умирающего воина затаился страх: он потерял свою невесту и не выполнил клятву, которую дал ее отцу. И теперь очень хорошо понимал, что ожидает девушку.

Впервые за последние часы Левайн рассмеялся во весь голос. Он наклонился, вытер нож о пожухлую траву и спрятал в ножны, уверенный, что больше оружие не понадобится, что дальше все пройдет легко и. приятно. Он схватил девушку за длинные черные волосы, притянул к себе, заставил запрокинуть голову. Мистай не молила о пощаде, зная, что это бесполезно, и желая разделить участь Молодого Медведя. Но не в силах была скрыть ненависть и презрение – они сквозили в ее взгляде. Она плотно сжала губы, чтобы не отвечать на мерзкие поцелуи; ее тошнило от зловония изо рта бледнолицего.

– Скво! – Свободная рука Левайна разорвала платье, обнажив красивую девичью грудь, и принялась мять, тискать ее с такой силой, что из сосков, казалось, вот-вот брызнет кровь. – Чертова шайенская потаскуха!

Мистай пиналась, но только отшибла пальцы в мягких мокасинах о могучие ноги разведчика. Внезапно Левайн прижал ее к себе, и она почувствовала, как что-то твердое тычется в ее чресла. Она поняла, что сейчас произойдет; совсем не так представлялось это раньше.

Повалив девушку и опустившись на колени, Левайн одной рукой прижимал ее к земле, а другой срывал с нее одежду. Она не противилась, только закрыла глаза, чтобы не видеть его лица. Перед ее мысленным взором возник крошечный тотем, подарок отцу – создание, которого не было на свете, пока она не взяла в руки кусок дерева и нож. И вот теперь она взмолилась к нему, но не о помощи – об этом просить было поздно. Она молила своего бога об отмщении, не только этому человеку, но и всему его племени, и детям бледнолицых, и детям их детей.

Мистай ощутила, как великан легко, словно тонкую нить, разрывает на ней ремень, как грубым движением раздвигает ей ноги – и задушила родившийся в горле вопль. Она не должна унизить себя криком или мольбой о пощаде.

Пощечина заставила ее поднять веки. Она увидела спущенные до колен засаленные штаны, грязные, усеянные угрями ноги. Зрачки Мистай расширились – то, что вот-вот пронзит ее тело, было огромным, по толщине и твердости оно могло сравниться с рукояткой томагавка ее отца. Бледнолицый ухмылялся и мял свой член, упиваясь отвращением девушки. Затем опустился на четвереньки и навалился на нее.

Словно боевое копье пронзило ее упругую, никем доселе не тронутую плоть – пронзило, разрушая душу. Удары становились все сильнее, тело ее содрогалось, голова моталась, из прокушенной нижней губы сочилась кровь. Наконец Левайн задергался в конвульсиях, рыча по-звериному, вонзая в ее груди грязные ногти, дыша ей в лицо смрадом.

Не сразу она осознала, что он отпустил ее, что самое мерзкое испытание позади. Открыла глаза – они болели и почти не видели. Должно быть, бледнолицый бил ее по лицу, но она даже не заметила этого, настолько глубоким было ее отчаяние и острой – боль во всем теле.