Шрифт:
Федька молчит, что-то напряженно осмысливая.
Глава одиннадцатая
Из Новосибирска приехала комиссия. Разбирать дело о пожаре райкома. Больной отец лежал дома, и комиссия пришла к нам.
— Ну натворил, Берестов! — начал с порога высокий бритоголовый дядька.
— Чего натворил? — слабым голосом спросил отец, чуть приподымая голову над подушкой.
— Как «чего»? Райком сжег, списки конфискованного имущества утратил да и с ликвидацией единоличных хозяйств тянешь. Не выполняешь процент.
— Может, я и мышьяку специально наглотался? — тихо спросил отец, но в голосе я уловил холодное бешенство, что предвещало близкую бурю.
— Это ты брось! — сказал бритоголовый, вышагивая по комнате. — Мышьяк тут ни при чем. Тебя о райкоме спрашивают. Почему сгорел?
— Пожар был.
— Юмор здесь не уместен. Где был секретарь райкома? — В голосе бритоголового послышались начальственные нотки.
— В тракторной школе, в Бийске. Вам это известно из докладной.
— Нам известно, что нет райкома.
— Райком есть, — твердо сказал отец, и брови его слились в одну линию, а над ними высыпал бисер пота. — Работники живы, и я — секретарь райкома.
— Не завидую тебе, секретарь, — с расстановкой, многозначительно сказал бритоголовый.
— Не пугайте, — ответил отец.
— Боюсь, с партбилетом придется расстаться.
— Это… за что? — медленно, страшно медленно спросил отец и приподнялся на кровати. Кровь отлила с его лица. — Какая-то сволочь подожгла райком, а я билет выложить?! Вы что… с ума посходили?
— Но-но, поосторожней, выбирай выражения, — просипел другой дядька, толстый и молчавший до этого.
Воротник тугой петлей захлестнул его багровую, налитую кровью шею. Я подумал, как бы он ненароком не удушился.
— Тут истерикой не возьмешь, — сказал он. — И не сволочись. Если у нас в каждом районе райкомы гореть будут, что же останется?
— Люди.
— Вон ты как! Значит, вины за собой не признаешь?
— Погодите, товарищи, — вмешался третий, длинноносый молодой мужчина. — Чего вы все удила закусили?
— Вину признаю, — слабо сказал отец. — За райком отвечу, но партбилет выкладывать — извините!
— А это у тебя спрашивать не будем, — махнул рукой бритоголовый. — Выложишь как миленький.
— Врешь! — Отец быстро сел на постели, бритоголовый отшатнулся. Но отец опять уже повалился на кровать, мучительно застонал и хрипло выдавил: — Не ты мне его давал, не тебе и отбирать!
— Что это? — вдруг раздался властный, с легким нерусским выговором голос с порога.
Все разом оглянулись.
В дверях стоял Эйхе.
Никто и не заметил, как к нашему дому подкатила легковая машина и из нее вылез первый секретарь крайкома. Высокий, сухощавый, с маленькой бородкой и аккуратно подстриженными усами, он походил на Дзержинского. Полувоенная форма — серая гимнастерка и синие галифе, заправленные в высокие хромовые сапоги, — добавляла это сходство.
— Что это? — повторил Эйхе и шагнул в комнату.
Мне показалось, что у нас стало светлее, вроде бы стены раздвинулись.
— Видите ли… — начал бритоголовый, и я поразился, как неузнаваемо переменился его голос, какой он стал мягкий.
— Вижу, — нахмурился Эйхе и начал чеканить: — Во-первых, почему у постели больного секретаря райкома нет врача? Во-вторых, почему разбор дела происходит на дому секретаря, а не на бюро райкома?
— Райкома нет, Роберт Индрикович, — вкрадчиво сказал бритоголовый и развел руками: мол, я тут ни при чем.
Мне показалось, он поклонился.
— Нет здания райкома, — сухо поправил Эйхе и снял фуражку военного покроя, — а члены бюро райкома живы и работают. Или я неправильно информирован?
Эйхе сел на стул и вытер со лба капельки пота. Высокий, чистый лоб дяди Роберта был разделен на две части: нижнюю — загорелую, и верхнюю — незагорелую, что скрывала фуражка. И от этого лоб казался еще выше. Дядя Роберт пригладил потные волосы, которые были у него разделены пробором, и обвел взглядом комнату.
— Что же, я неправильно информирован? — повторил он вопрос.
— Нет, правильно, Роберт Индрикович, — ответил бритоголовый. — Только мы почли за лучшее отправить врача от постели, ввиду того, что в вопросах, которые мы хотели выяснить, врач не компетентен.