— Джек, я бы убил того, кто…

— Понимаете, я не верю в то, что вам удалось бы его перевоспитать, его — тоже. Такое это поколение. Оно уйдет само, по-хорошему. На то оно и поколение, чтобы исчезнуть. Я только не уверен, что у негров есть время и желание ждать. — Он устремил на меня враждебный взгляд. — Так как насчет инъекции, да или нет?

— Нет.

Он кивнул:

— Тогда вы сейчас же его заберете. Я не хочу держать его.

Он слегка прищурил глаза, и внезапно на его лицо со всех сторон набежали морщинки. Я увидел его полуулыбку, загадочно незаконченную, прерванную на полдороге, как всякое выражение этого кое-как залатанного после многочисленных травм лица.

— У меня есть идея. Я знаю один питомник, где нет негров. Они их не берут. Поместите туда своего пса. Я дам вам адрес.

— Идите к черту.

Джек снова слегка кивнул и пошел прочь, бросив только что зажженную сигарету.

Я остался сидеть в клетке рядом с Белой собакой.

Время шло — теперь уже было все равно. Один час, два, — не знаю. Я принял решение, но пользовался этой уверенностью, чтобы отсрочить исполнение.

Я достал из машины поводок, позвонил Чаку Белдену и попросил его одолжить мне револьвер. Потом я вернулся за Батькой.

Он последовал за мной, свесив язык и прихрамывая. Ему с трудом удалось забраться на сиденье. Вероятно, сломана пара ребер. Я помог ему. Мы проехали по бульвару Вентура и срезали дорогу по Лорел Кэнион. Когда мы останавливались на красный свет, люди улыбались славной собаке, смирно сидящей рядом с водителем и наблюдающей за дорогой. В Ван Нисе я проехал на красный свет, чтобы не останавливаться рядом с грузовиком, которым управлял негр.

Я запер Батьку в гараже.

В четыре часа дня Чак принес мне армейский кольт. Я налил себе стакан виски, но пить не стал. Я знал, что после виски не могу позволить себе разъезжать по городу с заряженным револьвером в руках. После спиртного я отпускаю поводок. Поэтому я вылил виски в горшок с бегонией и сел за руль. Я поднял все стекла, и мы поехали через Голливуд по направлению к Гриффитс-парку, в котором я когда-то совершал утренние пробежки, прежде чем отправиться в консульство на Аутпост-драйв.

Поросшие кустарником холмы тогда были избранным местом прогулок для влюбленных в природу и просто для влюбленных; теперь редко кто останавливается в этих безлюдных местах. В крупных американских городах количество преступлений каждый год возрастает на шестьдесят процентов. Один шанс на тысячу, что в вас воткнут нож, но в тех особых отношениях с судьбой, которые каждый себе воображает, мы всегда чувствуем себя под прицелом…

Я остановил машину недалеко от Креста Пилигрима и выпустил Батьку.

Я взял револьвер.

Батька смотрел на меня. Он знал. Ничего не поделаешь — инстинкт.

Он опустил голову.

Я прицелился ему в затылок.

Белая собака ждала.

Моя рука дрожала. На глазах появились слезы. Все поплыло перед глазами. Я выстрелил.

Осечка.

Собака не пошевельнулась и не взглянула на меня.

Я чувствовал себя неудавшимся самоубийцей.

Белая собака подняла на меня глаза, потом отвернулась и продолжала ждать.

Меня начало тошнить.

— Однако, мсье, столько переживаний из-за пса… А как же Биафра?

— Биафра? Вы надо мной издеваетесь?

— Короче говоря, если вам нет никакого дела до Биафры, то вы можете позволить себе так же относиться к собаке. Сейчас существует новая казуистика, которая, оправдываясь Биафрой, Вьетнамом, нищетой стран третьего мира и Бог знает чем еще, освобождает вас от необходимости перевести слепого через улицу.

Револьвер выскользнул из моей влажной руки.

— Иди сюда, Белая собака.

Батька с трудом поднялся, сделал шаг в мою сторону, понюхал дуло револьвера…

Нет, черт побери, никогда.

Какое мне дело до чернокожих? Они такие же люди, как все. Я не расист.

И потом, убить собаку — значит признать себя побежденным, мсье Ромен Гари. Это капитуляция перед противником. Такого со мной еще не случалось. Никому бы и в голову не пришло сдаться, имея в руках заряженный кольт.

На заросшие жестким кустарником холмы сошел голубой туман и смягчил колючий ландшафт. Но мягкость осталась снаружи.

Я закурил гаванскую сигару, стоимости которой хватило бы на то, чтобы одна индийская семья завтракала, обедала и ужинала в течение десяти дней.

Мне стало легче.

Я потрепал Батьку по загривку:

— Прорвемся.

Он вильнул хвостом:

— Они не пройдут!

Он дал мне лапу.

Жаль, рядом не было стены, на которой я мог бы нацарапать пару гуманистических лозунгов.

«Человек себя покажет!»

Когда можно уцепиться за надежду, мне нет равных. «Я — чемпион. Человек победит, потому что он сильнее!»