Скоро Ортруда различила лежащую на этой бедной обстановке знакомую королеве и издавна привычную ей печать праздничной счастливости. Видно было, что Альдонса старательно убирает свои комнаты, — может быть, для кого-то. В глиняных вазочках, расписанных пёстро, но красиво, яркие благоухали цветы. Травы были брошены на пол, и пол был празднично-чист, сама Альдонса прилежно мыла его каждое утро. Белые занавесочки, картиночки на стенах. Светло, бело и розово.

Набожна Альдонса, — как и все крестьяне Соединённых Островов, — в её комнате образа висят и крестики, — стоит у стены каменная Мадонна, грубо сделанная, но сладко благословляющая на любовь и на печали; — в углу темнеет деревянное распятие, — у ног Мадонны, у ног Христа цветы живые, и бумажные пёстрые гирлянды. На столе книжки, издания Дома Любви Христовой. А вот, на кровати из-под подушки зачем же виден прочитанный наполовину роман Пьера Луиса? Ну, это, конечно, привёз милый, когда ездил в город покупать соль или гвозди.

Краснела, краснела Альдонса, когда жестокая Афра вытащила из-под подушки книжку в жёлтой обложке и, медленно перелистывая её, сказала:

— Что-то скажет здешний священник, когда войдёт к Альдонсе Жорис и увидит эту книжку?

— Альдонса её спрячет, — сказала, улыбаясь, Ортруда, и спросила: — Ты счастлива здесь, Альдонса?

— О, да, ваше величество! — живо ответила Альдонса. Я здесь очень счастлива. Дети ко мне ласковы. Дети такие милые. И море близко.

Глаза у Альдонсы блестели, как блестят они только у влюблённых. Видно было, что слова о детях, о море — это так только, потому что прячется знойный бес сладострастия, за всякие прячется личины. И как было Opтруде, всё ещё влюблённой, не догадаться, что влюблённая стоит перед нею! Ортруда, улыбаясь, спросила:

— У тебя, Альдонса, есть друг, не правда ли? Ведь я угадала верно?

Багряно краснея, улыбнулась Альдонса, и еле слышно шепнула: Да, есть.

— Кто же он, твой друг? — ласково спрашивала Ортруда.

— Не знаю, — сказала Альдонса.

Напряжённо знойным оставался румянец её смуглых щек. Но всё так же радостна была её улыбка. Ах, счастливы глупые!

— Как же ты этого не знаешь? — спросила Ортруда, дивясь.

И подумала вдруг: «Почему-нибудь скрывает. Глупая!» Альдонса рассказывала:

— Ко мне приезжает иногда верхом на вороном коне прекрасный сеньор. О, как он меня любит! Как любит! Как ласкает!

И почти шопотом, с трепещущею в голосе страстностью:

— Он зовёт меня своею Дульцинеею.

Ортруда багряно вспыхнула.

Как! Почему это имя? такое знакомое ей! из милых слышанное уст!

Ортруда вспомнила, что в последнее время Танкред несколько раз называл её своею Дульцинеею. А себя сравнивал с Дон-Кихотом, — особенно в тe минуты, когда развивал перед нею грандиозные планы колониальной политики.

Но почему же и эту девушку её возлюбленный зовёт сладким именем Дульцинеи, прекраснейшей из дам?

Ах, да, это потому, конечно, что и она тоже Альдонса, как героиня бессмертного Сервантесова романа, — крестьянская девица Альдонса. Какое забавное совпадение! Но что она говорит, глупая Альдонса! Какими чертами описывает его наружность!

— Он высокий и стройный, такой высокий, каких я никогда не видела. Волосы его светлы, как золото, и глаза его ласковы и сини, как небеса небес.

— Как же его зовут, твоего друга? — тоскливо спросила Ортруда.

Нахмурила брови. Альдонса робко ответила:

— Он не говорит мне своего имени.

— Отчего? — спросила Ортруда.

— Он не может ещё открыться. Надо верить ему, и ждать.

— Но неужели ты ничего не знаешь о нём? Из какой он семьи? Где живёт? Что делает?

Простодушно улыбаясь, ответила Альдонса:

— Правда, я ничего о нём не знаю.

И видно было, что она ничего не скрывает.

Ортруда говорила:

— А разве ты не спрашиваешь? Как же ты не допыталась у него? Он, может быть, бандит.

— О, нет, — с живостью возразила Альдонса, — он — знатный сеньор. Это по всему видно. Но имени своего он не говорит.

Афра сказала холодно:

— Упросили бы.

— О, зачем же! — возразила Альдонса. — Я и так ему верю, — ведь я же его люблю. Он сам скажет, когда придёт время. Сначала я приставала к нему, но он очень сердился. И теперь я даже боюсь его спрашивать.

«Какой-нибудь авантюрист!» — подумала Ортруда.

Её Танкред никогда на неё не сердился.

Афра стояла у окна, спиною к свету, хмурая. Спросила:

— А вы как думаете, кто он?

— Я думаю, — сказала Альдонса, — что он — иностранец, русский революционер, которого ищет полиция. Но скоро там будут у власти социалисты, и тогда мой милый сможет открыть своё имя.

— Вам он и теперь мог бы его открыть, — сказала Афра.

— Нет, — возразила Альдонса, — мы, женщины, так болтливы. И я могла бы проболтаться. И дошло бы до тех, от кого он скрывается.

Ортруда весело смеялась. Глупая девочка, полюбила какого-то беглеца!

Знойно-смуглое лицо Афры было строго, и гордые губы её не улыбались. Она догадалась, что возлюбленный Альдонсы — Танкред. Сердце её болело от жалости к Ортруде. Все в Пальме знают о любовных похождениях Танкреда. С кем он только не сходился! Не знает ничего только одна доверчивая Ортруда.