Шрифт:
— Конечно, его высочество очень ценил бы этот подарок.
— Бесценный, благодаря вашему искусству, — возразила королева Ортруда. — Можно ли начинать? — спросила она.
— Да, государыня, — ответила Сабина Фанелли.
Королева Ортруда сбросила хитон. Осталась нагая. Имогена робко спросила:
— Я тоже должна буду раздеться?
И покраснела ярко. Её смутила мысль, что она будет стоять нагая вместе с женою того человека, которого она любила. Королева Ортруда холодно сказала:
— Да, милая Имогена, разденьтесь. Сюда никто не войдёт. Никто вас не увидит, кроме этого высокого неба.
Пока Имогена с помощью Сабины Фанелли снимала свои одежды, королева Ортруда легла на приготовленном ложе. Томным сладострастием дышало её тело. Сабина Фанелли положила Имогену рядом с королевою Ортрудою. Имогена приподнималась на локте, и смотрела в лицо только что проснувшейся Ортруды.
Это была странная, жестокая игра взглядов. Королева Ортруда видела, что Имогена испугана. И вдруг в лице Имогены произошла странная и страшная перемена. Её фиалково-голубые глаза зажглись демонскою злобою, и рот искривился и покрылся пеною. Вопль угрозы и злобы вырвался из груди Имогены. Волосы её стали косматы, как у молодой ведьмы, и она тяжело навалилась на грудь королевы Ортруды.
Глава пятьдесят третья
Всё чаще и чаще дымился вулкан на острове Драгонера, всё гуще и гуще становились дымные, фиолетово-серые над его тупо-раздвоенною, зеленовато-бурою вершиною тучи. Всё дальше разносилось тяжёлое дыхание вулкана над синими волнами широкого моря, и уже лёгким серовато-золотистым пеплом всё чаще плыли над весёлою, шумно-яркою Пальмою его зловещие вздохи, и всё чаще несли они обещание несчастий и смерти многих, обещание воплей и слёз. С многоуханными ароматами Пальмских широких садов всё чаще смешивались дымно-горькие запахи: они были странно похожи на слащаво-горькие запахи лесного пожара в равнинах далёкой России.
Жители Соединённых Островов сначала были очень обеспокоены этими зловещими признаками. Потом прошло несколько месяцев, когда на Островах мало думали о вулкане. Случилось это отчасти потому, что к медленному пробуждению вулкана все привыкли, — но более потому, что внимание островитян было в то время слишком отвлечено событиями, которые быстро созревали под мглистым дымом жестокого, коварного вулкана.
Дела людские в эти дни перед стихийною бедою были ещё безумнее и злее, чем всегда. Над всею страною нависли, как тучи грозовые, вражда и злость. Они заражали помыслы и желания людей, и бедную волю их направляли к достижениям жестоким. Это — зловещее влияние вулкана сказывалось неотразимо на всём королевстве Соединённых Островов. Некий злобный демон рассыпался мелким бесом по всей той стране.
Самая природа здесь, казалось, изменилась. Резкие краски её поблекли под лёгкою пепельною дымкою, раскинутою вулканом по всей стране, но ароматы и все запахи усилились, и цветы в садах и на полях благоухали с бешеною страстностью.
Жители Соединённых Островов стали непомерно возбуждёнными и нервными. Уличная толпа всё чаще казалась сборищем пьяных, хотя пили в те дни почему-то меньше, чем прежде. Всякий спор легко переходил в ссору, а ссоры часто оканчивались убийствами. Мужья стали чрезмерно ревнивы, строгость родителей возрастала непомерно, и семейная жизнь у многих омрачалась безумными жестокостями.
Во всей стране развелось множество всякого рода необыкновенных людей: ясновидящих, блаженных, теософствующих и наставляющих. Появилось одновременно много поэтов, из которых большая часть была объявлена гениальными. Только немногие скептики говорили, что через пять лет будут забыты все эти новоявленные гении. Печатные же отзывы об их поэмах и романах пестрели такими пышными выражениями:
«Никогда ещё мир не видел…»
«Во всей Европе не найдётся…»
«Начало двадцатого столетия будет названо эпохою (имярек)».
Газеты завели отдел «самокритики», — и отзывы этих поэтов о себе самих были ещё великолепнее, чем похвалы критиков профессиональных. Один поэт назвал себя «юным богом». Другой провозгласил, что он — «сверх-бог», и что Аполлон и Дионис были только его предтечи. Третий превзошёл их обоих заявлением, что он — «сверх-я». Четвёртый, самый ловкий, согласившись со всеми, расхвалив их всех и ещё некоторых других выше семи небес, сказал, что все эти определения очень остроумны, но что, серьёзно говоря, это он является главою новой литературной школы.
Польщённые, но и смущённые собратья его согласились с ним, но в душе с этим не могли примириться. Однажды общим скопом они возвели его, будто бы для интимного, но торжественного увенчания лаврами, на высокую скалу над морем, и оттуда низвергли его в шумящие, опенённые волны. Разбиваясь о рёбра острых камней, цепляясь за кусты золотыми кудрями, низвергаемый поэт вопил неистовым голосом:
— Нет, весь я не умру! Позор, позор завистникам!
Правду о смерти своего собрата поэты решили было держать в тайне, но скоро проболтались. Их судили, и суд похож был на торжество: зал суда пестрел дамскими нарядами. Оправдали всех, и дамы осыпали оправданных цветами.