– Плохо стараюсь?
– Она приблизилась.- Манкирую,- проговорила она (бабушкина внучка), стоя на расстоянии вытянутой руки от продолжавшего улыбаться, но ко всему готового Мельникова, и вдруг, вызвав позорную конвульсию в его напрягшемся теле, поклонилась, стукнула костяшками о пол.Спасибо, родной, за здоровую критику.- Стремительно распрямилась.- Уж теперь не подведу, кровь из носа, так постараюсь, век будут помнить...- и выбежала, истеричка чертова, пинком растворив дверь.

Грачик шевельнулся под одеялом, скрипнул ложем, изменил топографию изгибов и складок, но третьим лишним не стал.

Благословив его за это, Емеля, движимый то ли стыдом, то ли в самом деле испугавшись слов неуемной своей подруги, вскочил, натянул штаны, румынскую футболку с собачьей мордой (конечно же, шиворот-навыворот) и вылетел в коридор.

Но Алисы и след простыл, ни в общаге, ни на улице ее не было, за те полминуты, пока ворочался Грачик, она таинственно исчезла, растворилась, концентрация бешенства превысила допустимую. Некоторое время простояв растерянно на лужайке у крыльца, Емеля в странном волнении зачем-то пошел к универу, на полдороге передумал, повернув к морю, но и в этом (кстати, верно выбранном) направлении до конца идти не захотел, порыв иссяк, темп упал, заметив чей-то недоуменный взгляд, Емеля ощупал плечи свои, бока, остановился, скосил глаза на бледную изнанку без рисунка и начал смеяться.

Он свернул с дорожки, зашел за деревья, переодел майку, сел на траву, откинулся в одуванчики и так довольно долго лежал (руки за головой), глядя в летнюю безоблачную голубизну.

"Саня,- думал он, не препятствуя маленькому жучку совершать неспешных подъем по щеке,- Саня, кто сходит с ума, ты или она?
– спрашивал Мельников сам себя и сам себе рекомендовал: - Уймись, Христа ради".

Потом встал, уверовав в свое радикальное поумнение, и пошел домой (через столовую).

Грачик в комнате триста девятнадцать отсутствовал, только смятое одеяло на кровати, ни вещичек его, ни записочки.

"Мог бы и застелить",- вот и все, о чем подумал Мельник, в смысл и значение сей небрежности вникнуть не способный и уж тем более предвидеть неотвратимые последствия. Впрочем, он не ворчал, не брюзжал, просто пожалел (может быть, впервые), что Мишка куда-то (совершенно непонятно куда и, главное, зачем) свалил и не с кем разделить хорошее настроение.

В общем, пригодилось для встречи Лисы заготовленное гурджаани. Стул обратился в стол (столик) и был приставлен к кровати, подушка переместилась в ноги, ближе к свету. Мельник принял свободную патрицианскую позу, плеснул в эмалированную кружку с изображением маленького рыболова и друга его гусака благородный напиток, отхлебнул, раскрыл сочинение ленинградских (московских?) Гонкуров и, запивая одну главу за другой, читал о далекой авторитарной планете, пока не уснул, наивными намеками шестидесятых позабавленный.

Около шести его разбудил негромкий, но настойчивый стук. Ожидая увидеть Лысого, Емеля, спешкой не унижаясь, поднялся и, как был в сирийских белых трусах и демократической футболке, отпер.

За порогом стояла Лиса. и, по всем признакам, трезвая. В ответ на красноречивый взгляд она сказала спокойно и буднично:

– Мельников, я не виновата, мне просто больше некуда пойти.

Итак, итак, остается лишь удивляться и недоумевать, как это Емеля, выбежав из общаги, не заметил ее на той стороне дороги, у кромки деревьев. Зачем-то вглядывался в спину третьекурсницы с биофака, на ходу читавшей Ремарка, переводил взгляд на пару (!!!) беззаботных выпускниц фэмэша, спешащих в столовую. Конечно, волнение, лишний адреналин, весенний авитаминоз, июньская аллергия... Впрочем, осенью, когда бедного нашего друга освидетельствует компетентная медкомиссия, найдется простое объяснение и невнимательности, и ненаблюдательности, за первый курс его пустяковые школьные показатели - 0,75 правый и - 0,5 левый (дробной части не изменив) увеличились на один диоптрий каждый. Но это выяснится в декабре, в июне же ничто не может помешать нашему удивлению.

Итак, покуда он вертел башкой от юбки к юбке, Лиса вошла под сосны, обогнув кусты, ступила в чащу и действительно скрылась из вида. Досужий собиратель ягод и трав, повстречав ее на тропе, был так поражен ее внешностью и состоянием, что даже обернулся вослед. А свидетельством того, насколько глубоко запал ему в память образ нашей чудачки, без сомнения, может служить то редкое упорство, с коим сей щедро остепененный натуралист впоследствии таскал из статьи в статью (раздражая даже своих многочисленных учеников) рожденный в ту солнечную минуту термин "маниакальная двигательная аритмия".

Однако неизвестно, мог бы профессор спустя час узнать вдохновившую его прекрасную незнакомку, Лауру-Лису, в апатичной, созерцательной неподвижностью скованной фигуре, сидевшей пред голубыми просторами Обского водохранилища и желтые пятки купавшей в пресноводной волне.

О чем думала Лиса в этот день, наблюдая прирученную человеком стихию? Почему она не разрешила вчерашнее сомнение, почему не дошла до своего дома, метров за пятьдесят до песочком и хвоей посыпанного двора остановилась на зеленой прогалине и, глядя в пустоту, как в зеркало, стала мелко и глупо смеяться.

Согласимся, предположить невозможно, будто догадалась она, что два дня нелетной (невзлетной?) погоды не позволят мамаше Колесовой-Андронович в намеченный срок проститься с портом на реке Лене? Нет, конечно, просто само вчерашнее беспокойство среди леса, среди сосен ее неожиданно рассмешило, эта нелепая связь с кем-то и с чем-то, страстное, еще секунду назад возбуждавшее, толкавшее в спину желание узреть плоды своих рук, отраженные чертами родного и ненавистного лица, превратилось в пугающее веселостью журчание. Буйное помешательство стало тихим.