Димкина, пенившаяся черными мелкими колечками башка, для стороннего наблюдателя лишь мерно клевавшая носом, на самом деле вертелась, выписывая замысловатые, дух захватывающие фигуры. Пользуясь всеми шестью степенями свободы, она по первому требованию освобождалась от услужливо питавшей ее отравой шеи, зависала над ней и, приводя Смура покорностью в совершенное умиление, начинала крутиться вокруг оси, кою мысленно легко было бы провести, соединив прямой дырочки в его желтых ушах, не будь они жесткими черными кудельками прикрыты совершенно.

Большую станцию он заметил и нет, в мозг его поступили соответствующие сигналы, глаза, например, информировали о неподвижном бетонном столбе за окном, уши сообщали о смене колесной скороговорки шепелявым причмокиванием одинокого веника. Смур принял к сведению и то и другое, но делать выводов не стал, не позволил плоскому миру разрушить его четырехмерный экстаз. И совершила невозможное, заставила эгоиста (вынудила) прервать обалденную ирреальную акробатику Лапша. Ленка, так счастливо и беззаботно забытая, на горе всем напомнила Смолеру о себе грубо и безобразно. Впрочем, все по порядку. Все внимание к теряющему устойчивость телу медсестры Лаврухиной.

Итак, Ленку мучила жажда, язык прилипал к небу. и в горле першило неимоверно, причем давно уже и неизбывно, всю дорогу она, в то время как все вокруг наслаждались божественной музыкой подкорки, только и знала, что вставала, наполняла тонкий стакан с вишневой каемочкой и опрокидывала его в горящий пищевод. При этой на ходу каким-то непостижимым образом умудрялась сохранять равновесие, ну а сейчас, в благостном покое и неподвижности, заходя боком на свое место почему-то с наполненным до краев сосудом в руках, пролила его прозрачное содержимое на отсевшего именно от нее чуть ли не в самый угол Смура. Отчего тот носом клевать перестал, приземлился, обвел купе тяжелым своим, симпатией к человечеству, определенно, не лучившимся взглядом, затем без слов извлек из нагрудного намокшего кармана пачку, в которой печально плавали две гнутые папиросы.

– И все?
– спросил Бочкарь.

– И все,- был ему желчный ответ.

Очевидно, оба имели в виду разные вещи, но Винт, различать оттенки принципиально не желавший, сей краткий обмен репликами воспринял однозначно и долгом счел предупредить:

– А в ресторане только сигареты.

И вот тут-то Эбби Роуд зашевелился, задвигался, стребовал у Смура рубль и побежал.

Первый же попавшийся ему газетный киоск, справа парадного подъезда, конечно, не работал. За стеклом лежали в изобилии желанные пачки из грубой серой бумаги, нежились под лучами лампы накаливания, но единственным одушевленным существом в прозрачном кубе была муха, совершавшая променад по черному дерматину пустого стула.

– А где еще?
– спросил Бочкарь нагловатого детину, скучавшего у колонны в измятых брюках и распахнутой фланелевой рубахе. Вы не ошиблись, Коля, безусловно, обеспокоил сотрудника линейного отделения милиции, правда, специальность младшего лейтенанта - кражи, пьяной шпаной он брезгует и потому, великодушно махнув рукой в глубь здания, говорит:

– Дуй на второй.

И Коля дунул.

Итак, они сошлись, двигаясь из одной точки разными путями, они за триста километров от пункта "А" сошлись у киоска "Союзпечати" на втором этаже железнодорожного вокзала пункта "Б".

– Пять пачек,- сказал Коля в окошко, пальцем показывая на ядовито-синее солнце, всходившее на ноздреватой обертке с надписью "Север".
– Других нет?
– уточняет без надежды, по инерции.

– Нет,- отвечают ему без сожаления.

В этот момент Лысый его еще не видит. Не видит Бочкаря, стоит к однокласснику спиной, не чувствует, увы, деликатного трепетания Колиной души в метре от своих лопаток, и тогда вмешивается в абсурдное положение Создатель. Бочкарь роняет папиросы, он делает шаг от стойки, держа покупку у груди, как гармошку-тулку, делает неловкое движение, средняя коробка выскальзывает, и за ней вдогонку летят остальные, ух, Лысый оборачивается и видит человека, подбирающего с грязного пола продукцию Министерства пищевой промышленности. Смейтесь, но он его не узнает. Смейтесь снова, узнал, но не может поверить глазам своим. Наконец глупо вскрикивает "Коля!" и устремляется вослед.

– Будьте осторожны, с первого пути отправляется скорый поезд Южносибирск - Москва,- раздается из поднебесья.

Коля переходит на рысь. Лысый делает отчаянный рывок и выбегает вместе с Бочкаревым на пустой утренний перрон.

Дальнейшее нам известно.

– Коля,- повторяет Грачик свое заклинание, оказавшись в светлом тамбуре ускоряющегося вагона.
– Коля,- пролепетал и тронул Бочкаря за руку, ну а тот, представьте себе, отстранился, отступил, склонил голову набок и спросил, синими затуманенными глазами глядя на мелкие розовые уши скитальца, слегка стесненные самодельной шапкой, спросил, дословно повторил вопрос, в минувшую субботу адресованный этим губам, этому носу, да всему, что составляло, право же, незабываемый фас нашего героя, его родным братом:

– А ты кто?

ЛЮБИЛ ПАПАША СЫР ГОЛЛАНДСКИЙ

Ну что ж, плакать Грачик разучился, но вот способности к непроизвольным движениям не потерял, иначе говоря. в ответ на неожиданный вопрос он сделал непроизвольный жест (а может быть, уже в который раз некоторое шакомство с правилами этикета обнаружив),- Мишка (до того, правда, уже закусивший губу) стянул свой самодельный убор, являвший, между прочим, сочетание старательности портного с очевидной неискушенностью в ремесле. Да, Лысый обнажил голову, восстановил пропорции и был опознан.