Шрифт:
– Маршед-Григор, где твои свидетели?
– спросил глашатай. Из толпы вышли два человека, выжидательно остановились поодаль.
– Свидетели, поклянитесь святыми для вас именами, что вы скажете правду!
– потребовал глашатай.
– Клянемся святым именем Иисуса, что мы скажем правду! перекрестились свидетели в сторону видневшейся в распахнутых воротах часовни христиан.
– Дело было так, господин: сын Маршед-Григора шел по подмостям и оперся случайно о заградительный брус. Тот подломился, и сын Маршеда упал на землю.
– Почему подломился брус?
– спросил глашатай.
– Он был гнилой.
– Много ли в заграждении подобных брусьев?
– Все они с какими-либо изъянами.
– Кто еще падал с подмостей, кроме сына Маршед-Григора?
– Больше никто, господин. Мы знали, что брусья слабые...
– Почему же вы не предупредили нового человека?
Свидетели растерянно переглянулись. Один из них сказал:
– Мы просто забыли, господин...
– Отойдите и ждите решения. Пусть явится подрядчик Махадий.
От нарядно одетых знатных горожан, стоящих возле досок с законами, отделился высокий человек в шелковом, подпоясанном кушаком халате, остановился, заранее принимая скорбный вид. За ним вышли два свидетеля. Поклявшись говорить правду, Махадий сказал:
– Закон велит ограждать подмости, если стена поднята на высоту более четырех локтей. Я это делаю, хоть и иду на неслыханные расходы, ибо лес очень и очень дорог, его мне доставляют с гор. Устройство подмостей мне обходится дороже, чем кладка стен, но я честно выполняю требования закона. Господин! Я жалуюсь на свободных! Муздвары ленивы и беспечны. Они требуют отдыха, хорошей еды да еще платы, да к тому же мне приходится содержать надсмотрщиков! Рабы обходятся гораздо дешевле, они послушны, трудолюбивы и осторожны. Муздвары же пьют виноградное вино, а захмелев, бегают по подмостям, словно по мощеной улице! Где это видано! Они пользуются моей добротой, думая, что она безгранична! О господин! Я отказываюсь от подряда на строительство поперечной стены, ибо несу большие убытки, да к тому же меня обвиняют в беспечности! О Агуро-Мазда, ты все слышишь! Я отказываюсь от подряда!
– Махадий!
– проревел глашатай.
– Не делай этого!
Из толпы знатных горожан послышались выкрики:
– Махадий! Во имя Ахуро-Мазды, не приостанавливай работы!
– Разве ты хочешь, чтобы хазары захватили Дербент?
– Пусть гнев богов падет на головы этих муздваров!
– Разве справедливо, чтобы хозяин терпел убытки по вине беспечных муздваров?
Лицо тощего старика жалко скривилось, он вытирал рукавом рубахи пот, обильно выступивший на морщинистом лице. Парень, съежившись, уставился в землю, боясь поднять глаза. Но уже другие выкрики послышались из толпы простолюдинов:
– Знатные совсем обнаглели! Они хотят, чтобы свободные работали на них даром!
– Пес Махадий хитрит!
– Эй, Шахрабаз Урнайр, не верь Махадию!
– Он лжет, не боясь гнева Агуро-Мазды!
Правитель Дербента, подняв тяжелые веки, что-то гневно сказал глашатаю. Тотчас резко и звонко пропела труба глашатая, призывая людей к молчанию.
– Ах, как люди суетны, - вздохнул возле Мариона мудрец.
– Какая Махадию выгода в том, что он скупится заплатить калеке, хотя он может заплатить тысячам... без особенного ущерба для себя.
– Он боится, что, уступив сейчас, будет уступать и впредь, - заметил Микаэль, - этого боятся все знатные.
– Но разве дальновидно, если народ, потеряв веру в правителей, впадет в отчаяние. Ах, если бы Шахрабаз выслушал меня!..
– Зато ты, Хармас, имеешь сейчас прекрасную возможность выслушать Шахрабаза и убедиться... Впрочем, Хармас, я, кажется, понял, в чем твоя ошибка: ты искренне веришь в то, что людей заботит будущее!
– Но разве не потому крепка вера в загробное блаженство и воздаяние за грехи?
– Ты забыл, Хармас, об искуплении грехов! Каждый человек уже в настоящем может очистить свое будущее. Таким образом, предполагается, что будущее всегда чисто. Так зачем о нем тревожиться?
Хармас опустил седую голову, размышляя над сказанным. В это время опять требовательно пропела труба. На площади наступила тишина.
– Что скажут свидетели подрядчика Махадия?
– спросил глашатай. Один из свидетелей, надушенный, с завитыми русыми кудрями, женственно-нарумяненный, кокетливо сведя к переносице тонкие выщипанные брови и изящно поправляя волосы, томно сказал:
– Ах, мы прогуливались по дороге, прогуливались по дороге, когда случилось это... ужасное... ах, мы подошли и увидели... Ах, человека, лежащего в неудобной позе...
– Видели ли вы сломанный брус?
– зычно спросил глашатай.
– Ах, ах, что такое - брус?
– обратился белолицый ко второму свидетелю, широкоплечему мужчине с грубыми чертами лица.
– Нет, Персик не видел бруса, он поспешил отвернуться, его сердце не выдерживает ужасных зрелищ... Видел брус я, - грубо и хрипло проговорил тот.
– И должен сказать, что брус сломался не оттого, что был гнилой, а потому, что на него неосторожно навалились, излишне неосторожно...