– Блеф! Почему тогда ваше наружное наблюдение не задержало меня вместе с "Данаей"?

– Почему да отчего - до этого мы вот-вот доберемся, - пообещал Борис Павлович.
– Саша пришел в мастерскую только в четыре двадцать, Галина Матвеевна - спустя еще пятнадцать минут. Будь наоборот, у нас еще могли быть сомнения в нашей реконструкции, но показаниям Саши - у нас полная вера. Вы первым пришли той ночью в мастерскую.

Борис Павлович не отрываясь смотрел на меня.

– Первой пришла жертва, - уточнил я незнамо зачем. И тут вмешалась Галя.

– Первым пришли вы, - сказала она Борису Павловичу.
– Сама видела, как вы выходили из подъезда.

– Вот именно, - хмыкнул я.
– Значит, у вас тоже нет алиби.

– Алиби нет ни у кого, - сказал Борис Павлович.
– Этой ночью в мастерской побывали все. Я там был еще до возвращения Никиты и, понятно, не один. После Никиты первым пришел Глеб Алексеевич. Никита поставил ему раскладушку, а сам устроился на диване и мгновенно заснул - алкоголь, нервы, Сашино нападение. Да и вы добавили, растаскивая их. Дальше все произошло, как я уже говорил. У нас есть все основания предполагать, что Никита догадался о цели вашего визита.

– Круто берете, начальничек. Облыжное обвинение, основанное сугубо на личной антипатии. Не будучи способны найти настоящего преступника, делаете его из меня. Не имея доказательств и улик, строите обвинение на догадках. В то время как за мной никакого криминала.

– Старая песня. А если моя субъективная антипатия и реальный преступник совпадают? И почему я должен испытывать симпатию к человеку, которого имею все основания подозревать в убийстве? Имеет человек право на антипатию или нет? Хотите знать правду? Поначалу я пытался превозмочь себя, не верил самому себе, собственные подозрения полагал следствием, как вы изволили выразиться, моей к вам антипатии. А потом решил: если самому себе не верить, кому мне тогда верить? Вам? Что же до неопровержимых доказательств, то в таких делах их никогда не бывает. Разве что убийство совершено прилюдно - ну, скажем, во время какой-нибудь бучи.

– Сами признаете: доказательств у вас никаких, - удовлетворенно подытожил я.

– Одно есть, - спокойно сказал Борис Павлович.
– Подложное письмо, оставленное Никитой на видном месте, вы заметили, а его собственной предсмертной записки - нет. Не мудрено - даже мы, хоть времени у нас было побольше, чем у вас, обнаружили ее только со второго захода. Тем не менее он ухитрился ее написать. В вашем присутствии. В расчете, что рано или поздно ее обнаружат.

Я смотрел на Бориса Павловича во все глаза, ожидая, что он полезет в карман и, подобно фокуснику, вытащит вещественное доказательство. Но вместо этого он поднялся, подошел к гранатовому автопортрету и развернул его к нам тыльной стороной. Торопливо, наискосок, красным фломастером прямо по холсту было выведено: "Вот и остался один на один со своим убийцей. Увы, не тот, кого ожидал. Умираю не из-за Лены, а из-за "Данаи". И подпись с числом. Даже точное время указал. Все как в аптеке.

О шут гороховый! Когда успел?

Тут я все вспомнил!

– А вдруг он снова ошибся?
– сделал я последнюю попытку, - Как он мог догадаться о моих намерениях?

– А это уже вопрос не ко мне. Спросите его самого, если когда-нибудь там повстречаете.

– Прикажете смеяться?

– Смеется тот, кто смеется последним.

Чего ему теперь стыдиться трюизмов и клише, когда он переиграл меня,опираясь исключительно на них! Таким самодовольным я его никогда не видел.

А закончил он, как я и ожидал:

– Глеб Алексеевич Соловьев (это моя фамилия, которую читателю давно бы уже пора знать и запомнить), бывший гражданин России, потом гражданин США, а теперь человек с двойным гражданством, вы арестованы по обвинению в убийстве Егошина Никиты Ивановича.

– И в похищении "Данаи" Рембрандта, - договорил я за него.
– Семь бед один ответ.

Вот тут-то меня и ждал сюрприз, самый большой за. все мое сентиментальное путешествие на родину, которой у меня больше нет.

– Нет, в похищении картины Рембрандта вы не обвиняетесь.

– Это еще почему?
– обиделся я.
– Улик мало?

– Наоборот. Улик предостаточно, прямых и косвенных. Неопровержимые доказательства - свидетельства наружной слежки, стюардессы самолета, вашей соседки по полету, грузинских таможенников - все вас видели и запомнили с футляром в руках. Тем не менее картину Рембрандта вы из мастерской не выносили.

– ???

– Потому что ее там уже не было.

– Где же она?

– Там, где ей быть положено. В Эрмитаже.
– И Борис Павлович победно улыбнулся.

– Нет!
– снова ляпнул я, как и в первую нашу встречу, когда Борис Павлович взял на понт и заявил, что "Даная" на вернисаже была настоящей.

– На этот раз - да, - сказал Борис Павлович, вспомнив, похоже, тот свой старый розыгрыш.
– Злоключения "Данаи" окончены. То ее серной кислотой обливают, то подменяют - черт знает что! Не картина, а мученица! Нам удалось вас слегка опередить, Глеб Алексеевич. С помощью Галины Матвеевны и с вашей же подсказки. Одной из многих. Именно вы посовето'вали произвести обыск у сотрудников реставрационных мастерских. В первую же нашу встречу.