Шрифт:
Задохнулась я от обиды незаслуженной:
– Тебе до моих закромов дела нет, не про тебя они опечатаны! Попробовал бы только отомкнуть – враз без ключа остался! Ничего мне от тебя не надобно – ни долгов, ни кредитов, – поглядеть только хотела, как ты отбрехиваться будешь!
– Нагляделась? – спрашивает Кощей.
– Нагляделась!
– Тогда вон отсюда!!!
Рукой в воздухе мелькнул, опочивальня словно туманом речным подернулась, а как развеялось наваждение – стою я в коридоре, и перед самым носом – дверь запертая.
Бухнула я в нее от души ножкой белой:
– Ну погоди, Кощей, я тебе припомню, как законную супругу из опочивальни выставлять, договорить не давши! А ну открывай сей же час, пока я весь терем не переполошила, то-то челядь потешится, что хозяин от молодой жены за семью запорами схоронился!
Распахнул Кощей дверь, встал на пороге, чтобы я сызнова в опочивальню не прошмыгнула. Выше меня на целую голову оказался.
– Ты мне не супруга, а подменыш обманный, век бы тебя не видать! Что ж ты на мою голову навязалась, коль и я тебе не люб? Шла бы в терем к Муромцу, у него, поди, ключ богатырский, амбарный!
– Чтобы ты Марфушу, сестрицу мою любимую, со свету сжил, как прочих жен? Не бывать тому! – И дверь на себя тяну, больше из упрямства – ничего мне в опочивальне Кощеевой не надобно.
– Никого я не сживал! – сердится Кощей, дверь изнутри подпирая. – Из-за глупости своей сгинули, и по тебе видать – недолго протянешь!
Потягали мы дверь, Кощей переборол и вдругорядь защелкнул.
Стою я в коридоре – смех разбирает. Вот те и первая брачная ночь! Упарились оба, чуть кровать не сломали, а толку? Раньше я его боялась, теперь, кажись, друг дружку. Хотела было еще в дверь постучать – раздумала. Чего доброго, и впрямь челядь набежит, засмеет обоих.
Вернулась я в свою опочивальню, на кровать повалилась да так поверх перины и уснула – уморилась за день.
Утром Матрена в дверь постучала, разбудила:
– Вставай, хозяйка, уже третьи кочета песней солнышко порадовали, твой муж с воеводой давно за столом сидят, трапезничают! Выйдешь к столу аль велишь в опочивальню кушанье которое подать?
– Выйду, принеси только ковшик водицы студеной – глаза ополоснуть!
Матрена скоренько обернулась, помогла мне одеться, волосы расчесать. Чешет да все ахает:
– Красотища-то какая, чисто шелк золотой, так сквозь гребень и течет!
Заплела я косу, лентой перевила, в сундуке сарафан зеленый на меня сыскался. В трапезную лебедушкой величавой заплыла – хозяйка я али не хозяйка?! Кощей с воеводой за столом накрытым сидят, вокруг Прасковья Лукинишна суетится, потчует. Заметили меня – так и обомлели, впервые толком разглядев. Стряпуха руками всплеснула, Кощей косится недоверчиво, воевода и вовсе куском хлеба подавился, кашляет, глаз с меня не сводит.
А я и сама знаю, что хороша: коса ниже пояса, губки алые, очи зеленые, брови черные, стан тонкий, сзади – заглядишься, спереди – залюбуешься. Воевода с места подорвался, стул передо мной выдвинул:
– Откушай с нами, Василиса Еремеевна, укрась стол…
– Я, – отвечаю, – не петрушка с укропом – стол вам украшать.
Взяла и назло другой стул выдвинула, присела. Вот так всегда – только красу мою молодцы и видят, по ней и почет. А я, между прочим, еще и Премудрая – наш волхв только диву давался, как скоро я счетной и грамотной науке выучилась! Небось Марфуше бы стула не выдвинул…
Кощею же, видать, ни до ума, ни до красоты моей дела нет. Словно позабыл обо мне, с воеводой беседует, сидит за столом по-домашнему, у рубахи белой ворот нараспашку, рукава по локоть закатаны. Разглядела я наконец, что рука правая у Кощея поломана была, срослась неровно, оттого и слушается плохо. Кабы не седина да глаза колючие, никто б ему больше тридцати годков не дал, бессмертному.
Прасковья Лукинишна так вокруг Кощея и увивается, лакомый кусок подсунуть норовит:
– Костюша, испей молочка! А вот рябчик печеный с брусницей, отведай! Попробуй расстегайчиков с осетриной! Что ж ты пирожок с капусткой не ешь, касатик?
Непонятно мне сие: от батюшки моего волхв велит кушанья подальше ставить и медами хмельными вне очереди не обносить, потому как у царя мера в еде-питье такова: есть, сколь влезет, и пить, покуда закусь не всплывет, опосля чего всенепременно требует гусли, бренчит на них без ладу, горько плачет и заставляет бояр да послов ему подпевать. Наутро самолично обходит темницу и отмыкает тех бояр, что давеча пели нескладно, перед послами очень извиняется, особенно ежели которых за неуважение к пьяному царю на дыбе вздернуть успели.