– И вы нашли эти тропинки?
– спросил Мокеев, склоняясь над щами.

Коврижин засмеялся, откусил хлеба:

– Да нашел, нашел... Только мозгами покрутить пришлось...

– Намаялся он с ними, это точно, - вздохнула Коврижина.

– А как ты думала?
– глянул на нее Иван Сергеич.
– С людьми же работаем, не с кем-нибудь. Если б везде к ним так вот - тогда и текучки этой не было б в помине. Я вон чуть ли не с каждым говорил каждый день! Подойдешь, посмотришь, советом поможешь, пошутишь, вспомнишь прошлое. А если - ушел, пришел - тогда и им наскучит. А я им глаза раскрыл. Говорю чего вы в город бежите? Чего там не видали? Газу? Выхлопа? Шума? Неуж в цеху грохочущем приятней работать, чем тут в тишине, да с коровками? Ведь на них-то глядеть одно загляденье! Живые ведь! А там что - железка, она и есть железка...

– Ну, на заводе тоже многие с радостью работают, Иван Сергеич.

– Да я ничего против завода не имею - пожалуйста! Там свой интерес здесь свой. Только я-то сам в деревне родился и рос, и состарился, так что агитировать буду за деревню! Буду и точка!

Он стукнул кулаком по столу.

Все засмеялись.

Коврижина налила по второй.

– Давайте за хозяйку, - поднял стакан Мокеев.

– Да. За Машу-умелицу...

– Ох, спасибочко...

Коврижин поднес стакан к губам и вдруг удивленно поднял кустистые брови:

– А огурчики? Огурчики-то?!

– Ооох! Разява! Забыла!
– запричитала, вскакивая, жена.

– А я думаю - чего не хватает?
– засмеялся Иван Сергеич.
– У нас же малосольные, один к одному.

Коврижина быстро подняла две половые доски, достала из-за печки лесенку, спустила в подпол и полезла сама.

– Да, самое главное и забыли, - смеялся Коврижин.
– У нас ведь главная радость - огурчики. Маша просто на объеденье делает. Во рту тают.

– Ну что ж, сейчас попробуем, - улыбнулся Мокеев.
– Иван Сергеич, а давно вы заведуете фермой?

– Погоди, - поднял руку Коврижин.
– Щас огурчиками закусим - я тебе все расскажу.

Коврижина, кряхтя, вылезла, передала мужу полную миску отборных огурцов и, обтерев мокрые от рассола руки, стала вытягивать из подпола лестницу.

– Глубокий-то какой, - пробормотал Мокеев, выбираясь из-за стола и садясь на корточках над подполом.
– Это ж когда вы его рыли?

– До войны еще. Трехметровый. Летом лед лежит и не тает. Лучше холодильника, - проговорил Иван Сергеич, тоже выходя из-за стола.

– Замечательный погреб, - покачал головой Мокеев.

– Замечательный?
– вяло спросил Коврижин и вдруг ногой в спину толкнул Мокеева.
– Пшшшел...

– Что!
– выдохнул Мокеев и с грохотом упал на баки и бидоны, сильно стукнувшись головой о край невысокой бочки.

– Ну и как?
– свесил голову вниз Коврижин.

Жена с интересом заглянула вниз через его плечо.

– Чего это вы... это...
– бормотал Мокеев, сползая с бачков и морщась от боли.
– Зачем... что так...

Коврижин захохотал. Жена тоже засмеялась.

– Больно же, чего смеетесь, - посмотрел на них Мокеев.
– Дайте лестницу...

– Во!
– глухо проговорил Иван Сергеич и над Мокеевым закачался увесистый кукиш.

– Как так...

– А вот так!

Коврижины положили доски на место и сели за стол.

Иван Сергеич выпил, захрустел огурцом. Жена отпила немного и стала хлебать щи.

– Что за шутки? Спустите лестницу, - слабо донеслось из подпола.

Коврижин засмеялся:

– Щас! Держи карман!

Жена, улыбаясь, хлебала щи.

– Спустите лестницу, сволочи... здесь мокро...

– Вот и хорошо, - серьезно проговорил Коврижин, наполняя стакан.

– Идиот... я голову разбил... открой...

– Бегу, бегу, - Коврижин выпил, крякнул, взял огурец.

– Гады... мудаки чертовы...

Коврижина оглянулась на подпол:

– Мудаки! Сам ты мудак, прости господи. Втюрился, так сиди, не гундось, пятух вахланогай...

Она взяла опустевшую тарелку мужа и пошла накладывать каши.