А теперь вот занялся маклерством, посредничает у греков, торгующих зерном, кукурузой, брюквой. Евангелина своих детей стала у нас оставлять: утром принесет, вечером забирает.

У певички нос картошкой – разбили небось в кулачной драке. Лицо блестит от помады и крема.

Я замешиваюсь в толпу чем-то взволнованных людей: оказывается, в полночь ждут объявления мобилизации, мы вступаем в войну… Город могут обстрелять из орудий, расположенных в Никополе… Кто-то спорит: у болгар-де нет таких дальнобойных орудий. Я тороплюсь убраться прочь с ярмарки и из города…

Наши спят. Я устраиваюсь во дворе, под шелковицей. Дожидаюсь полуночи…

Вот и полночь.

Все повторяется, как и три года назад…

Тишину ночи разрывает колокольный гром. Как оглашенные, надрываются колокола нашей церкви. Трубит среди ночи ветеран Диш…

Село пробуждается. Женщины выскакивают на порог с причитаниями:

– Ой, Ион, Ион! На кого ты нас опять покинешь!

Отец сходил в примарию и вернулся.

– Война будет, – говорит он нам.

Кого заберут из наших мужчин? Никого. Отец уже стар; брат Ион еще молод… Значит, на фронт уйдут зятья, племянники – сплошь вся родня.

В окнах горит свет. Со всех дворов несется плач.

Ночь прошла. Ни грозы, ни дождя она так и не принесла. Утро выдалось ясное, на голубом небе – ни облачка.

На станцию то и дело прибывают пустые товарные составы.

Более пристально, чем три года назад, разглядываю я толпы людей, устало бредущих из дальних селений. Их подгоняют жандармы с карабинами на плече. У людей землистые лица, потухший взгляд. Рядом с мужчинами – согнувшиеся от горя женщины, босые, оборванные, с заспанными лицами; они тащат на спине котомки с едой. Под ногами путаются дети. Но мамаши на них и не смотрят. Глаза их не видят никого, кроме уходящих.

– Смотри возвращайся, Кодин…

– Постарайся вернуться, Штефан…

Мужья молчат, не в силах разжать зубы. Кто-то бросает:

– Теперь небось потяжеле будет.

Шагает на станцию и Тицэ Уйе, босой, полуголый, в дырявой шляпе. Идет воевать за целостность границ нашей родины, за их расширение. Ведь именно так пишут в газетах, доставленных в село. С этими же словами обращается к людям, идущим на смерть, наш желтолицый писарь Джикэ Стэнеску:

– Вы отправляетесь на войну, братцы. Вам повезло. Вы покроете себя славой. После окончания войны родина наша станет еще больше и еще богаче…

– А нам что от этого прибудет?

– Как что прибудет? Что за странный вопрос, Тицэ Уйе?

– Вопрос как вопрос. Только вам на него не ответить.

– Ничего нам не прибудет. Одни страданья. А под конец смерть.

Это Оведение напомнил о смерти.

– Что же приказчики вместе с нами на войну не идут, а, писарь? – подает голос Згэмыйе.

– Как же они пойдут? А кто позаботится о виноградниках, об угодьях, о хозяйственном инвентаре?

– А сынки лавочников и богатеев почему дома остаются?

– А их, Пэликэ, мобилизуют работать на месте, они грамотные. Надо ведь кому-то вести счета в префектуре, в полковых хозяйствах, без этого тоже нельзя.

– Вот и выходит – правильно нам молодой кузнец объяснил, – на войну гонят бедняков, чтоб богатые еще больше разбогатели.

– Глупости! Задурил вам кузнец голову. Но теперь с его баснями покончено. Сам на фронт идет.

За Тицэ Уйе поспешает Флоаря, его жена, а следом и их близнецы-дочурки – Добра и Думитра. Крошки подросли. У обеих голубые глаза – под голубым летним небом родились, прямо в поле, – и заплетенные в косички желтые, как пшеничный колос, волосенки. Дома у Тицэ Уйе еще трое осталось, мал мала меньше. А еще одного Флоаря под сердцем носит. Лицо у тети Флоари землисто-желтое, а живот большой, раздувшийся.

– Пиши мне, Тицэ, дорогой мой.

– Напишу, Флоаря, напишу.

– И возвращайся, дорогой. Деток пожалей, девочек наших.

– Вернусь, Флоаря. Жалко мне детишек и тебя жалко. Да еще и дельце одно есть…

Они направляются к станции, где их ждут пустые составы. Впереди них и позади бредут остальные…

Мой двоюродный брат Думитру Пэликэ шагает вместе с Оведение, Малышом, Лишку Стынгачу и Удудуем. Их жены и детишки гурьбой тащатся следом.

– Все мы, братцы, в одном полку, так что будем друг за друга держаться. А вернемся, дела на всех хватит.

– Кабы вернуться.

– Ну кто-то ведь уцелеет.

У каждого одно на уме: теперь придется туго.

Небо над нами высокое, синее, воздух сухой, вроде бы даже пахнет гарью.

Составы прибывают пустыми, а отбывают переполненные.

Прошел день, второй, третий. А на станции по-прежнему людское море.

Человеческий поток не иссякает. Люди все подходят и подходят, и их отправляют дальше. На место ушедших, словно из-под земли, появляются новые.

Среди мобилизованных я вижу и своего двоюродного брата Янку. Он возмужал. Сожженное солнцем, обветренное лицо потемнело. Но телом он так же тщедушен, как и прежде.