– Может, и сын… Откуда мне знать?

Она снова нагнулась над корытом и принялась с еще большей злобой тереть пятна зеленоватым обмылком.

– Небось деньги просить явились?

– Приехал повидаться…

– Повидаетесь. Прошу в дом к попадье…

Мы отворили дверь и вошли в комнату. Женщина с длинными, желтыми пшеничными волосами и с белым как бумага лицом лежала на железной кровати, застланной шерстяным одеялом, держа возле груди младенца, который, кажется, спал. В углу комнаты спал в корытце ребенок постарше.

– Добрый день, Мариоара…

– Добрый день…

Отец стянул с головы кэчулу и мял ее в руках, не зная, что сказать.

– Вот, приехали повидать Георге. И на тебя поглядеть.

Только теперь женщина с любопытством взглянула отцу в лицо.

– Вы мой свекор?

– Да.

– А это Дарие?

– Да! – ответил я, обрадовавшись, что красивая жена моего брата знает о моем существовании.

– Садитесь. Усаживайтесь поудобней. Скоро и Георге придет. На том краю деревни женщина родила, ребенок, видно, до завтра не доживет, вот крестная и позвала Георге в церковь, дитя окрестить.

– А что, у вас уже второй?

Год назад мы получили от брата письмо, где он сообщал, что у него родился сын.

– Да, позавчера девочка родилась.

Заметив, что мы ищем, где бы присесть, она подобрала ноги и освободила местечко на кровати.

– Снимайте ваши пальто.

Я стащил пальто. И остался в старой фуфайке, продранной на локтях. Отец так и сидел в своем зипуне, потому что под ним у него не было ничего, кроме рубахи.

Пол в комнате был желтый, глиняный. В углу – печь, от которой шло тепло. Стекла запотели, и когда я взглянул в окно, то ничего не увидел. Из сеней доносились плеск воды в корыте и ворчание женщины, согнувшейся пополам, она словно чертыхалась сквозь зубы. А может, мне это только показалось. Женщины часто бормочут себе под нос просто так, как медведи.

– Это ко мне мама пришла на днях. Помогает. С двумя детьми, да еще после родов, одной трудно.

– А когда уходишь в школу, с кем дома детей оставляешь?

– До недавних пор была у меня девушка. Но приехали родители и забрали, нашли место в Плоешти у более состоятельного хозяина. А сама я сейчас в отпуску на три-четыре недели, пока ребенок немножко подрастет.

Глаза ее смеялись, а прекрасное лицо излучало ясный свет. Такая молодая! И уже двое детей… Начало неплохое…

Заслышав, как кто-то отирает с обуви грязь перед домом, я уже понял – это мой брат.

Когда я его видел в прошлый раз, ему было двадцать лет, и он был такой красавец! С тех пор прошло немало времени, но я не забыл его лица.

Он вошел и поспешил к нам – обнял и расцеловал. Высокого роста, в длинной изношенной рясе. Этот молодой мужчина носил длинную бороду, в которой прежде времени заблестели серебряные нити. Лицо уже не было светлым, как когда-то, – побледнело, даже чуть пожелтело. Он снял с головы кэчулу, и я заметил, что волосы его тоже кое-где побелели. Сразу было видно, что брат мой хоть и стал священником, но состояния не нажил, и неизвестно как сводил концы с концами, если сводил вообще.

– Я хотел кой-что сказать тебе, Георгицэ…

Отец вышел с ним на улицу. Брат тотчас вернулся, шепнул что-то жене. Она кивнула, и брат направился к извозчику, ждавшему возле лошадей:

– Потерпи уж, завтра-послезавтра заплачу…

– После дождичка в четверг… Откуда возьмешь-то, батюшка? Ты ведь, горюшко луковое, гол как сокол…

Извозчик говорил громко. Нам все было слышно. Сердце у нас сжалось…

Мы гостили два дня, и все это время нам было грустно. Когда брат уходил с отцом из дома – то в примарию, людям показаться, то в село по своим делам, – теща, не смущаясь моим присутствием, все время зудела:

– Батька-то не зря к нему приехал. Чтобы тот ему денег дал. За деньгами приехал…

– Оставьте уж, мама. Помолчите…

– А чего мне молчать, Мариоара? За деньгами и приехал. Ему вынь да положь… Не за милостыней небось… Крестьяне, они все такие…

– Прошу вас, мама, оставьте… Замолчите, ведь паренек все слышит…

– Потому и говорю, пусть слышит… Пусть слышит… Эй, ты, слышишь аль нет?

– Слышу, тетушка. Слышу. Не глухой…

– А ты еще и нахал – на самом рубахи нет, а как оголодал – так сразу и к брату…

– Я все ему передам, тетушка, не беспокойтесь, все передам, что вы про нас говорите. Да еще и от себя прибавлю…

– Дарие!

– А что она меня доводит!..

– Ее ведь тоже бедность замучила. Она ведь еще пятерых содержит, все учиться уехали, и все одна, с тех пор как отец умер…

Умерший недавно священник Раду, о котором говорит Мариоара, кротко улыбался с фотографии, висевшей в деревянной раме на стенке, возле иконы божьей матери. У него была пышная борода до пояса.

– Наверно, у попа Раду борода рыжая была?