На винограднике колченогого барина – сейчас холопы на руках выносят его из коляски и усаживают в кресло-каталку на верху холма, около дома сторожа-албанца в красной феске, – вызрел светлый и иссиня-черный виноград. Висят кисти золотисто-ржавого, рыжеватого оттенка. И гроздья красные как кровь.

На одних лозах ягоды крупные, на других – мелкие и частые, плотно усеявшие кисть – как зерна в кукурузном початке.

От винограда исходит пьянящий запах.

Листья покрылись ржавчиной и завяли.

Когда к ним прикоснешься, они шуршат.

Мы работаем и молчим.

Молчим, как земля.

Но ведь порой и земля издает долгий, протяжный вопль и сотрясается в своих глубинах.

И земля может клокотать от возмущения.

Но то земля…

При желании мы могли бы давить виноградины ладонью о сетку намордника и всасывать сладкий сок.

Но никто не делает этого.

Мы так не хотим.

Если бы мы отведали сока с барского виноградника, коснулись губами мякоти хотя бы одной-единственной ягоды, которая снилась мне, как и всем деревенским ребятишкам, много месяцев подряд по ночам, – наше желание, наверное, остыло бы.

Но тогда остынет и наш гнев.

Колченогий барин надел на нас намордники, как на быдло, чтоб мы не притронулись к его винограду. И мы не притронемся.

– Не трогай, Тутану!

– Оставь, Трэкэлие!

– Не прикасайся, Туртурикэ!

– Не притрагивайся, Гынгу!

– Не бери, Дарие!

– Не трогай, Ион!

Мы не сговаривались, но вышло так, будто сговорились.

Глаза наши сухи.

Сухи губы.

Даже язык стал сухим и распух.

Нас уже не мучит жажда.

Мы уже не чувствуем голода.

Животы наши прилипли к хребту.

Бам! Бим! Бом!

Бом! Бам! Бим!

Разносится звон колокола.

Звон долетает до нас, проносится рядом, уносится дальше.

И замирает вдали.

Мертвой уже не носить намордника.

Не носить и нам!

Не носить и нам!

Листья на виноградных лозах порой красны как кровь.

Порой красны как кровь и гроздья винограда.

Мы собираем гроздья, наполняем корзины, относим на дорожку.

Берем порожние.

Снова скрываемся среди лоз.

Собираем дальше.

Этот день не выбросишь из памяти.

Мы запомним его.

Мы – в намордниках.

В намордниках!

На нас намордники!

Бим! Бом! Бам!

Бом! Бам! Бим!

Лицо отца скрыто намордником.

За намордником лицо моей сестры Евангелины.

За намордником лицо моего брата Иона.

И сам я тоже в наморднике.

И Тутану, и Гынгу, и Туртурикэ, и Трэкэлие.

У всех оставшихся собирать барский виноград на лицах проволочные намордники.

Если бы с нами на сбор винограда пришла и мама, на нее тоже напялили бы намордник.

На маму…

Намордник…

Гроздья розовые.

Иссиня-черные.

Ржаво-золотистые.

С рыжеватым отливом.

А есть и красные как кровь.

Ой-ой-ой!

Как пьянит запах спелого винограда!

Ласковое солнце нежно касается нас своими теплыми лучами. Из-под лозы выбегает длинная, желтая и жирная сороконожка.

Если бы я не заметил ее вовремя, она укусила бы меня и нога раздулась бы как колода.

Я не раздумывая давлю сороконожку пяткой.

На траве остается беловатая жижа, на ее запах тотчас сбегаются муравьи.

Я учусь давить.

Пока что я раздавил сороконожку…

Это я уже умею.

А позднее…

Барин посиживает в своем кресле на резиновых колесах – возле сторожки на верхнем краю виноградника – и смотрит, как мы в намордниках собираем его виноград. Видит, что мы не притрагиваемся к винограду.

И его рыхлое, жирное лицо лоснится.

Наши лица желты, худы и суровы.

С каждым днем народу на виноградник выходило все меньше и меньше, и сбор урожая растянулся на целых девять дней.

Потом зарядили бесконечные осенние дожди.

За окном дождь.

Я сижу дома.

Окно затянуто серой пеленой.

Тутовник перед окнами, акация вдоль забора и верба у колодца стоят голые.

Дождь барабанит по стене, по оконному стеклу, по стволам деревьев.

Идет дождь.

Я смотрю на свои руки.

Разжимаю кулак. Сжимаю. Разжимаю снова.

Кулачок у меня маленький и слабый.

Отец видит, чем я занят.

– Кулак у тебя, Дарие, будет крепкий, когда подрастешь. Кулаки тебе в жизни очень пригодятся.