Снаружи, под самой крышей сторожки, висят три колокола. По ним трижды ударяют молотком: бум, бум, бум…

Мэрин Фоамете снимает фонарь с крюка и выходит наружу. Я иду следом. Он толкает шлагбаум, перегораживает дорогу. Разрывая ночь, мимо нас молнией проносится поезд, сверкая ярко освещенными окнами.

Небо расчистилось. Мерцают крупные осенние звезды. Ветер подсушил траву. Возвращаясь в сторожку, Мэрин Фоамете замечает, что на ворохе сена что-то темнеется. Стрелочник подходит поближе и светит фонарем.

– Кто тут?

С вороха вспугнутым зверем соскакивает и шмыгает в кукурузу мужик. На сене с раскинутыми ногами и задранной на животе рубашкой лежит Тудорица.

– Это ты!

– Я, Мэрин…

– Ну-ка, малый, подержи фонарь…

Я держу фонарь и гляжу, что же теперь будет… Мэрин хватает Тудорицу за косу.

– Идем-ка домой…

– Иду, иду, как не идти…

Будто лошадь за узду на водопой, ведет стрелочник за косу в сторожку свою жену.

Я освещаю тропинку. Свечу фонарем…

В сторожке веселье в полном разгаре! В полном разгаре танцы. Пыль столбом до самого потолка. В вихре танца никто не обращает внимания на тесноту…

– Эй, музыка, стой! – кричит Мэрин Фоамете. – Кончай танцы. Садитесь, говорю, и не мешайте. Дом мой. Жена моя тоже. Я давно знал про ее сучий норов. Сегодня нарочно предупреждал: веди себя прилично, Тудорица, хоть бы один вечер. Не порть мне праздника. У всех у нас нынче торжество – сынку вихор срезать будем… Как бога молил – хоть ради такого дня попридержи себя. Обещала ведь, толстомясая. И вот опять застал ее с кем-то на сене. Придется ее чуток поучить.

Любители скандалов, сидящие вдоль стен, даже глаза вытаращили – о таком зрелище они и не мечтали.

– Ну как, проучить тебя, Тудорица?

– Проучи меня, Мэрин. Как следует проучи. Учи, сколько сил достанет.

Мэрин срывает с ее головы платок и отдает подержать моей сестре Евангелине. Стаскивает с жены платье. Оставляет в одной рубашке. Снимает и туфли с ног, и чулки. Если бы не стыдился людей, снял бы и рубашку. Жену он готов в землю втоптать. Но одежду испортить боится…

Схватив жену за косу, он приподымает ее и с размаху швыряет на пол. Половицы гудят. Женщина не издает ни звука. Лишь свернулась клубком. Муж лупит ее кулаками, поддает коленями, пинает носком ботинка, топчет каблуками. Женщина молчит. Он вновь приподымает ее, словно бревно, и с силой ударяет об пол. И снова набрасывается с кулаками. Все лицо у Тудорицы вспухло и посипело. Из разбитого рта и из носу хлещет кровь. Муж колотит ее в грудь, треплет, топчет. Женщина все терпит молча.

– Так ничего и не скажешь?

Женщина с трудом разжимает окровавленные губы:

– Чего сказать тебе, бешеный?

И впрямь, словно взбесившись, с вытаращенными глазами, мужик колошматит и колошматит ее все злей и яростней. Женщина уже лежит на полу пластом. Когда она на ногах, то кажется совсем маленькой. А когда лежит, кажется очень длинной. Рубаха на ней изорвана в клочья. Расцвечена кровавыми пятнами. Она переворачивается на живот и хлопает себя ладонями по заднице. И подначивает мужа:

– Бей и тут, припадочный. Тут еще не бил…

Мужик ногами топчет то место, которого еще не касался.

– И сюда ударь, хиляга, – она показывает на свои плечи, – и сюда, и сюда…

Мужик бьет, куда скажет. Бьет по ее подсказке.

– Так и не заплачешь, стерва?

Сквозь залитые кровью зубы женщина шепчет:

– Не заплачу. Не видать тебе моих слез. Убей, коли мочи хватит, а плакать не стану…

Мэрин Фоамете снова пинает женщину ногами, норовя угодить под ребра.

Но вот она обмякла. Глаза закатились. Мэрин Фоамете выходит поостынуть. Женщины поднимают Тудорицу с пола и уводят в другую комнату.

Моя брат Штефан, все с тем же куском хлеба в ручке, удивленными глазенками следит за суматохой.

Снова запела волынка, зазвучал кларнет. Заныла скрипка. Опять все закружились в танце. Словно тысяча чертей вселилась в каждого. Кружки с вином переходят из рук в руки.

Посреди хоры, переодевшись в чистую вышитую блузку, накинув на голову желтый платок, вся в синяках, лихо отплясывает Тудорица. Пляшет и кричит:

– Моему сыночку годик сполнился! Дай ему бог здоровья! Сейчас срежем ему вихор… А ну, быстрей! Еще быстрей!

Отец хватает меня за руку.

– Пошли, Дарие!

Но от дверей возвращается и берет братца Штефана на руки. Выходит с ним на улицу. Снимает с себя зипун и заворачивает в него Штефана.

– Идем!

Я шагаю за отцом. Он выпрягает из повозки лошадь и подсаживает меня.

– Держись крепче за гриву!..

Я вцепляюсь лошади в гриву.

Отец усаживается позади меня. Прижимает к себе Штефана. Крепко-крепко.

– Н-н-н-о-о, Буланый!..

И мы втроем, верхом на одной лошади, трогаемся в путь через заросли кукурузы.