Шрифт:
Этот Паоло, юноша лет семнадцати, с необыкновенно кротким выражением черного лоснящегося лица, в день нашего прихода в Порто-Гранде явился на клипер в самых невозможных лохмотьях и вместе с другими любопытными неграми любовался щегольским убранством клипера, восхищаясь ярко сверкавшею на солнце медью, орудиями, машиной. Он с первого же раза понравился матросам своим добродушным видом и детски-кроткой улыбкой и возбудил к себе участие своим тряпьем. Матросы порешили, что "Павла" горемычный бедняк (он и в самом деле был таким), и, когда просвистали обедать, одна из артелей очистила ему место у бака с жирными матросскими щами. Его пригласили знаками сесть в артель, дали ему ложку, и кто-то сказал:
– Машир, брат!
Удивленный этим приглашением, негр сперва стеснялся, но вскоре стал вместе с матросами хлебать щи из бака с видимым наслаждением проголодавшегося человека. Когда щи были опростаны и принялись за мясное крошево, негр опять было постеснялся есть, и матросы снова его заставили и весело глядели, как он уписывал за обе щеки и мясо, а затем и кашу.
– Ешь, Павла, на здоровье. Ешь с богом!
– любезно приговаривали матросы, угощая гостя.
– Харч, братец, бон. Понимаешь? Гут...
– Небось понял. Ишь ухмыляется, черномазый... сыт! Тоже, братцы, и здесь беднота у них.
– Хлебушка не родится... Камень!
– И жрут же они, сказывают, всякую нечисть... Ни крысой, ни собачиной, ничем не брезгают... Одно слово: арапы!
– А будут какие: нехристи?
– полюбопытствовал молодой матросик.
– Хрещеные... Польской веры.
– Ишь ты!
– почему-то удивился матросик.
После обеда один из матросов принес старенькую рубашку и дал ее негру. Пример подействовал заразительно, и скоро Паоло подарили целый гардероб. Один отдал штаны, другой портянки, третий старые, выслужившие уже срок башмаки, четвертый - еще рубаху...
Паоло совсем ошалел.
– Бери, Павла! Оденься, брат... Твоя одежа... того!
– смеялись матросы.
Надо было видеть радость молодого негра, когда он разделся и, бросив свое отчаянное тряпье за борт, одел ситцевую рубашку, штаны, башмаки и старую матросскую фуражку и взглянул на себя в зеркальце, принесенное кем-то из матросов. Он чуть не прыгал от восторга и выражал свою благодарность и словами и красноречивыми пантомимами.
– Не за что, не за что, Павла!
– ласково говорили матросы и, улыбаясь, хлопали негра по спине.
– Одели дьявола?..
– проговорил, останавливаясь на ходу, старый боцман. Небось рад, чертова рожа.
Лицо боцмана на вид сурово; негр трусит и, словно виноватый, показывает на матросов: "Дескать, это они подарили".
– Бери, идол!
– продолжает боцман и, в свою очередь, кладет ему на ладонь махорки.
– Покури российского табачку!
С этого дня Паоло каждое утро являлся на клипер и проводил на нем целые дни; его всегда звали обедать, поили чаем, и вечером он уезжал, увозя с собой сухари, которыми наделяли его матросы. Он плел им корзины из какой-то травы, примостившись у баковой пушки, помогал грузить уголь и после обеда, отдохнув вместе с командой час-другой, плясал и пел свои песни, монотонные и заунывные, напоминающие наши, - одним словом, старался как-нибудь да отблагодарить за ласку и гостеприимство. И в течение пятидневной нашей стоянки в Порто-Гранде матросы так привыкли к Паоло, что очень удивились, не видя его на клипере накануне ухода. Некоторые даже подумали: "Не стянул ли негр чего-нибудь?"
– Вот он, Павла, едет!
– весело крикнул кто-то, увидав под вечер лодчонку негра.
– Ишь... гостинец везет.
Против обыкновения, Паоло пробыл на клипере час и стал собираться. Перед этим он быстро и оживленно что-то говорил на своем гортанном языке и с тревожным видом указывал рукой на берег.
– Домой, Павла, торопишься? Цу хаус?
– спрашивает марсовой Иванов, видимо очень довольный, что умеет говорить "по-ихнему".
– Падре... падре... Но гуд...
– торопливо поясняет Паоло.
– Неладно что-то у Павлы, видно, дома. А какая-такая "падра"?.. Пойми, что он лопочет?
Подошедший фельдшер, пользовавшийся у матросов репутацией человека, умеющего говорить "по-всякому"; и действительно знавший несколько десятков английских, французских и немецких слов, которыми действовал с уверенностью и необычайной отвагой, после объяснения с негром и, по-видимому, не вполне ясного для обоих, авторитетно говорит:
– Отец у него заболел. Лежит в лихорадке!
– прибавляет уже он свое собственное соображение и уходит.
Между тем Паоло снова горячо заговорил на своем языке и, прикладывая руку к сердцу, показывал другой на свое платье.
Его большие черные глаза были влажны от слез.
– Благодарит, значит...
– Ну, прощай, Павла!
– Дай тебе бог!
– Будь здоров, Павла!
И матросы приветно жали ему руку.
Паоло обошел чуть ли не всех бывших наверху матросов, прощался, что-то говорил, видимо взволнованный, и, быстро спустившись по черному трапу к своей шлюпчонке, отвязал ее, прыгнул, поставил опытной, привычной рукой парусок и понесся к городу.