— Это не просто тоска, — сказала она однажды о каком-то занудном романе восемнадцатого века, — это пернициозная тоска.

После чего дня три, как она про себя отметила, соседки по общежитию то и дело вворачивали в разговор ее словечко.

Но чтобы называться интеллектуалкой, мало красиво рассуждать или даже попадать каждый семестр в список лучших студентов или в свободное время ходить в музеи, на концерты и на «фильмы», а не просто в киношку. Надо научиться не проглатывать язык в кругу патентованных интеллектуалов и не впадать в другую крайность, когда ты начинаешь нести всякую ахинею в безнадежной попытке исправить одну глупость, сказанную двумя минутами ранее. А если уж ты свалял дурака, то не ворочаться потом всю ночь в постели, изводясь по этому поводу.

Следовало быть серьезным и при этом — убийственный парадокс! — ни к чему не относиться слишком серьезно.

— Лихо вы, — сказал ей, второкурснице, взъерошенный мужчина на вечеринке.

— Лихо? Вы о чем?

— О вашем разговоре с Ласло. Я прислушивался.

— С кем?

— Вы даже не знаете, кто это? Клиффорд Ласло, будущий политолог. Настоящий тигр.

— Вот как?

— Но вы молодец. Не стушевались, но и в бутылку не полезли.

— Вы об этом коротышке в бифокальных очках?

— Во дает! — Он затряс массивными плечами, симулируя приступ смеха. — Ха-ха-ха. Коротышка в бифокальных очках. Выпить не хотите?

— Да нет, хотя… ну ладно.

Эндрю Кроуфорд оказался аспирантом философского отделения и ассистентом преподавателя. Его влажные волосы падали на глаза, и у нее возникало желание зачесать их назад пятерней. Его пухловатость оказалась обманчивой; пожалуй, он даже был по-своему привлекателен, особенно в разговоре, но проводить больше времени на воздухе ему бы не помешало. Защитив докторскую, он намеревался продолжить преподавательскую деятельность («Если меня не заберут в армию, но кому нужна такая развалина?») и еще попутешествовать. Посмотреть, что останется от Европы, побывать в России и в Китае. Мир ждут непредсказуемые изменения, и он должен увидеть их своими глазами. Однако главное — преподавание.

— Мне нравится классная атмосфера. Я знаю, от этого веет скукой, но академическая среда — это мое. А ваша специализация?

— Я только на втором курсе. Вообще-то «английский и литература», но я еще…

— Серьезно? Вы выглядите старше. То есть, я хотел сказать, кажетесь старше. И поведение, и то, как вы разобрались со стариной Ласло. Я был уверен, что вы аспирантка. У вас такой… как сказать… У вас такой уверенный вид. В хорошем смысле слова. Все эти вечеринки в какой-то момент становятся неуправляемым сборищем, вы не находите? Каждый что-то кричит, пытается набрать очки. Я, я, я. Еще выпьете?

— Нет, мне пора.

— Где вы живете? Я вас провожу.

— Не стоит. Я вообще-то не одна.

— Кто он?

— Вы его не знаете. Дейв Фергюсон. Он стоит у дверей. Высокий такой.

— Этот? Ему же лет пятнадцать от силы.

— Не говорите глупости. Ему двадцать один год.

— Тогда почему этот крепыш не в армии?

— У него больное колено.

— Мениск? Повредил, играя в футбол? Мне этот тип знаком, как же.

— Я не знаю, на что вы намекаете, но только…

— Ни на что я не намекаю. Я никогда ни на что не намекаю, я всегда говорю, что думаю.

— Короче, мне пора идти.

— Подождите. — Он двинулся за ней сквозь толпу гостей. — Я могу вам позвонить? Вы мне дадите свой телефон?

Она написала номер на бумажке, сама не понимая, зачем это делает. Не проще ли было сказать «нет»? В том-то и дело: сказать Эндрю Кроуфорду «нет» было практически невозможно. Что-то в его облике — глаза, губы, вроде бы рыхлый торс — внушало мысль, что отказ будет равносилен смертельной обиде.

— Спасибо, — сказал он, пряча бумажку в карман с видом ребенка, которого только что перед всеми похвалили. — Нет, правда.

— Кто этот толстый коротышка? — поинтересовался Дейв Фергюсон, когда они вышли на улицу.

— Толком не знаю. Аспирант с философского. Я бы не назвала его толстым. — И после паузы добавила: — Высокомерный, пожалуй. — И снова засомневалась: вряд ли можно было назвать его высокомерным.

— Он на тебя запал.

— Ты так говоришь про всех.

Было приятно прогуляться с Дейвом Фергюсоном безоблачным вечером. Он прижал ее к себе, но без той голодной жадности, что свойственна некоторым парням. Они шли шаг в шаг, отбивая каблуками четкий, энергичный ритм.

— Я поднимусь? — спросил он ее у крыльца.

Теперь у нее была отдельная квартирка в студенческом блоке. Три или четыре раза она уже позволяла ему «подняться», и еще пару раз он оставался у нее до утра.

— Не сегодня, Дейв. — Она избегала встречаться с ним взглядом. — Я правда…

— Ты что, заболела?

— Нет, просто я устала и хочу сразу лечь спать. А завтра у меня тяжелый экзамен по Чосеру.

Глядя ему вослед, ссутулившемуся в своем пальто, она задала себя риторический вопрос: «И зачем я его прогнала?» Жизнь — противоречивая штука.