– Что?
– осведомился Махов, взглядом отыскивая на столе ручку и бумагу.

– Пока ничего. Пока ты мне на несколько вопросов, сделай снисхождение, ответь.

– С удовольствием, Александр Иванович.

– Вопрос первый: ты сунул нос в записную книжку Трындина?

– При нем не было никакой записной книжки.

– То есть как не было? Я ее своими глазами видел. Он по ней мне назвал ФИО одного гражданина. А потом положил в левый карман форменной рубашки.

– Я осматривал все вещи Трындина.
– Махов надавил на слово "все".
– И те, что были при нем, и те, что находились в общежитии, где он жил. Записной книжки среди его вещей не было.

– Такие пироги.
– Смирнов потрогал себя за нос, за ухо, провел ладошкой по волосам.
– Порядок вопросов несколько меняется. Ты опрашивал свидетелей, которые видели, как Трындин сорвался с крыши?

– Опрашивал.

– Кто первым подбежал к телу?

– Это осталось невыясненным, свидетели говорят, что подбежало сразу несколько человек.

– И всех этих подбежавших ты опросил?
– Смирнов давил на слово "всех".

– Всех, кого удалось прихватить на месте. Вы же сами знаете, как люди рвутся в свидетели.

– С этим вопросом покончено. Теперь второй. Ты сгоревший "Привал странников" осматривал тщательно?

– Я его вообще не осматривал. Зачем мне это нужно было? Я наркотиками занимался.

– Ты там у себя какую-нибудь официальную бумажку спроворь, и завтра мы этим "Привалом" займемся. Договорились?

– После того, как вы меня умыли, Александр Иванович, я у вас, как бычок на веревочке.

– Тогда пиши, что нам нужно сделать.

– Пишу, - Махов щелкнул паркеровской шариковой ручкой Алика.

– Первое, - диктовал Смирнов, - переопросить свидетелей. Что делал каждый из подбежавших первыми. Что делал он сам, какие действия других ему запомнились. Второе. Еще раз опросить ребят из отделения. Когда они в последний раз видели записную книжку Трындина. Особое внимание обрати на Ночевкина. Он с Трындиным последним общался. Третье. Поищи, через кого была передана Трындину записка.

– Ну, уж вы меня совсем за недоумка держите!
– возмутился Махов. Нашел я этого пацаненка, который за рубль Трындину записку передал.

– И кто же на такое крупное вознаграждение расщедрился?

– Гражданин лет тридцати. Без особых примет.

– И ничего, ничего, никакой зацепочки?

– Наколка на правой руке. Спасательный круг с якорем.

– Уже ничего. И что ты с этим гражданином думаешь делать?

– Я не думаю. Я ищу.

– Тоже дело, - Смирнов не выдержал, вырвался из финского кресла, подошел к столу и заглянул в листок, на котором писал Махов.
– А теперь у меня к тебе, Леонид, личная просьба, вроде бы и не относящаяся к нашему делу. Справочка мне нужна из ваших архивов.

– Если не под тремя крестами, добуду, Александр Иванович.

– Узнай, пожалуйста, где находится Андрей Глотов, бомбардир, осужденный в восемьдесят втором году на двенадцать лет.

– Будет сделано.
– Махов старательно записал фамилию и даты.

– А в подмосковном Калининграде у тебя случаем знакомых нет?

– Найдутся.

– Тогда вот что. Наведи справки у них о деятеле по кличке Паленый. Личность заметная, они его наверняка знают - у него сильно обожжено лицо.

– Все?
– с надеждой спросил Махов.

– Все. Может, чайку попьем после трудов праведных?

– Нет, Александр Иванович, теперь я пойду. Дел у меня теперь невпроворот.

Капитан милиции Махов убыл, и тут же явился кинорежиссер Казарян. С ходу, обильно потея, выдул три чашки и платочком промокнул взмокшее, с легким багровым отливом свое лицо, сообщил без предисловий:

– Денис твой - шестерка у Мини Мосина.

– Вот бы не подумал! Так это коренным образом меняет дело! Кстати, а кто такой этот Миня Мосин?

– Ты иронию оставь. Ирония - не лучший способ общения с больным человеком.

– Я ж тебя хотел полечить, но ты отказался. Так кто такой этот Миня Мосин?

– Миня Мосин - юристконсульт Министерства культуры. И вполне официальный советский милиционер.

– Это каким же образом?

– Самым простым. Все гениальное - просто. Сразу же после войны он стал собирать живопись начала века и двадцатых годов. За бесценок приобретал. А теперь представляешь, сколько это стоит? Да ты должен его помнить! Он у меня в пятьдесят третьем году очень приличного Лентулова выманил.