На секунду я задумался, вспоминая судей, о чьих процессах мне доводилось писать отчеты.

— Можем попробовать найти Свенсон. Эдит Свенсон, — добавил я. — О ней говорят, что она по крайней мере честна. Не знаю, будет ли она на месте, но мы всегда можем…

Она вдруг со свистом вдохнула воздух, и ее рука под моими пальцами затвердела. Я проследил за ее взглядом и увидел фургон, сворачивающий с Каронделет в нашу сторону. Белый «форд эконован», продукт конца восьмидесятых — ржавый бензиновый бегемот, натужно пускающий клубы бледного дыма из выхлопной трубы и доживающий последние дни, отведенные ему до изъятия. Но главное было не это, а то, что он медленно двигался в нашу сторону. Водителя я не мог разглядеть, но со стороны сиденья пассажира окно было опущено.

В нескольких шагах от нас оказалась дверь какого-то ресторана под раскрашенным парусиновым тентом.

— Быстрей туда! — крикнул я.

Хинкли не надо было погонять. Мы нырнули под тент и шмыгнули к двери. Я схватился за ручку и распахнул было дверь, но в этот момент «эконован» прогрохотал мимо.

Мы стояли, как окаменелые, и смотрели на фургон. За баранкой сидел пожилой чернокожий джентльмен. Не обратив на нас ни малейшего внимания, он зарулил по Сентрал в сторону от здания суда. Из стереоколонок доносилась ва-ва-ва-ва-ууу — грохочущая древняя песенка.

Ложная тревога.

Берил, пошатнувшись, прислонилась к дверному косяку и прижала руку к груди.

— Боже мой, никогда не думала, что так обрадуюсь Айку и Тине Тернер.

— Когда мы выберемся из этой истории, я вам подарю такую запись, пообещал я и потянул ее на улицу.

— Черт возьми! — Она вдруг остановилась и посмотрела вниз. — У меня ботинок развязался.

Я снова подумал, не дать ли ей завязать ботинок, но решил, что не стоит. Следующий фургон может нести менее безобидный груз, чем старые записи классических мелодий.

— Это потом, — сказал я, увлекая ее за собой. — Сейчас надо идти.

Мы миновали переулок и последний дом квартала — обреченное на снос офисное здание с забитыми фанерой окнами: одна из жертв землетрясения, владелец которой решил, что снос обойдется дешевле ремонта. Теперь мы были уже почти напротив угла здания суда, занимавшего целый квартал, столь же непритязательного и безликого, как окружная тюрьма и дом правительства штата рядом с ним. Все три здания были жертвами официального архитектурного стиля, который один мой приятель назвал «Постготический параноид двадцатого века»: ни одного окна на гладких стенах первого этажа, а на следующих этажах — узкие створчатые окна, похожие на бойницы лучника. Верьте нам, ибо мы — правительство.

— Верю, если вы отражаете лазерные лучи, — пробормотал я.

— Что? — переспросила Хинкли.

— Да ничего. Мысли вслух.

После этих слов у меня действительно возникла новая мысль.

— А эти двое, Дик и Джефф? Когда я их увижу?

Хинкли посмотрела на меня, и взгляд ее был весьма красноречив. Она мне в общем-то доверяла — то есть доверяла ровно настолько, чтобы перед сдачей судье сообщить факты и их засвидетельствовать, но она совершенно не была готова доверить мне жизнь своих друзей. В конце концов я ведь сознался ей, что Баррис рассчитывает выйти через меня на Пейсон-Смита. И хотя я был явно удивлен, что карточка Барриса оказалась жучком, и охотно оставил ее в ресторане, вполне могло оказаться, что ВЧР меня использует как подсадную утку.

— В свое время я вам дам знать, — ответила она ровным голосом. — Не волнуйтесь, они о вас знают. Но давайте не все сразу, ладно?

— Да, конечно. Как вы решите.

Мы уже вышли на угол Сентрал и Каронделет. Других пешеходов не было видно, ни одна машина не нарушала знак «Стоянка запрещена» возле зданий суда и тюрьмы. Пока все нормально, осталось только перейти улицу, пересечь площадь в виде почтовой марки с пустыми цементными гнездами для деревьев вместо зубчиков, а дальше — боковая дверь здания суда для нас открыта. Металлодетекторы там установлены с тех пор, как какой-то псих открыл в зале суда огонь и перестрелял уйму народу; и с тех же пор у входа в здание стоит наряд полиции. Проскочить дверь — и мы, считай, уже дома.

Я оглядел площадь и потянул Хинкли с тротуара на мостовую.

— Вперед, — сказал я. — Пошли.

Мы поперли напрямик через широкий перекресток, не обращая внимания на разметку и светофор, не переходя на бег, но и не глазея по сторонам. Примерно на середине перекрестка она высвободила руку. Идя рядом, мы ступили за бордюр и вышли на площадь. За окнами здания суда уже были видны люди за письменными столами и в коридорах. До боковой двери осталось чуть больше двух метров.

Она издала какой-то звук — как будто все-таки наступила на болтающийся шнурок, но я не обратил внимания. Меня уже отпускало напряжение. «Ах ты гад, в тени затаившийся…»

— Я вам найду компакт-диск с Тиной Тернер в одном местечке на Дельмар-стрит, — сказал я. — Бывали в «Винтейдж Винил»? У них лучш…

Меня не слушали. Она отстала. Я обернулся посмотреть, ожидая увидеть, что она все же решила завязать ботинок.

Доктор Берил Хинкли лежала лицом вниз на бетонном тротуаре, и ее ноги еще дергались, получая от остатков мозга приказы бежать во весь дух.

Но это было невозможно, поскольку беззвучный луч пробил у нее в затылке дыру шириной с большой палец.