Спустя ровно тридцать два года, в начале весны 1982 года, Дэвид Сеттиньяз запросил у своей информационной службы полный список всех компаний и предприятий во всех сферах бизнеса — какова бы ни была форма организации, — которые принадлежали Королю: тех, коих единоличным владельцем он был, и тех, где ему принадлежал пятьдесят один процент контрольного пакета акций. Была пущена в дело ЭВМ, и через много часов работы она выдала наконец захватывающий дух перечень. Этот список на ленте был не меньше шести километров в длину. В нем были точно перечислены тысяча шестьсот восемьдесят семь компаний.

Среди многих сотен мужчин и женщин, чьими услугами в разное время пользовался Король в качестве доверенных лиц — поручителей или же подставных лиц, — внимание Сеттиньяза, в частности, привлекла одна фамилия, упомянутая ЭВМ раз десять — пятнадцать в период 1950 — 1960 годов.

Прежде всего потому, что эта фамилия показалась ему совсем неизвестной.

К тому же сама она отличалась некоторой экстравагантностью.

Она писалась таким образом: ЗБИНВ СЦБЛЗУСК. Ее, конечно, не мог выговорить нормальный человек, она казалась каким-то розыгрышем. Он навел справки у одного переводчика из ООН, и тот ему сообщил что первые буквы имени должны означать Збигнев, а фамилия, вероятно, правильно читается как Цыбульский.

— Остается доллар и восемьдесят три цента.

Длинный положил монеты на кровать Зби.

— А доллар я взял себе, как договаривались.

— Спасибо, — сказал Зби сдавленным голосом. Этот бывший шахтер из Силезии когда-то уехал в Америку и слонялся по мостовым Нью-Йорка, не ожидая ни от кого помощи; обзаведение собственностью — лицензия на пользование газетным киоском: по сути дела, это был брезентовый навес над головой, где можно было укрыться от непогоды, — стало вершиной его восхождения по социальной лестнице.

— Расскажи мне о парнях, что тебя избили, — попросил Реб.

— Не надо тебе с ними связываться, мальчик. Если они вернутся, скажи им, что ты просто меня заменяешь, что тебе ничего не известно. Я займусь ими, как только выйду из этой паршивой больницы.

Реб усмехнулся:

— Расскажи мне о них, пожалуйста.

— Их было трое, — начал Зби. — Итальяшки из Малберри или с Элизабет-стрит.

Молодые парни. Двадцати — двадцати двух лет. С ножами или железными штуковинами с острыми шипами, которые надевают на руку. Первый раз они зашли ко мне недели две-три назад. Я был не единственным поляком, продавцом газет, к кому они наведались. К Гошняку тоже. И к Ковальскому с Пятой авеню. И к братьям Альтман с Юнион-сквер. — Зби перечислил довольно много фамилий. — Они требуют от каждого из нас по доллару в день. Два доллара с таких оптовых торговцев, как Гошняк. Черт возьми, они собирают более двух сотен! Лишь в одном Южном Манхэттене. А вообще-то за день им перепадает сотни три, этим подонкам! Некоторые торговцы газетами согласились им платить. Конечно, есть среди нас такие, что зарабатывают до десяти долларов в день! Если сидишь на Таймс-сквер или у Центрального вокзала, это легко. Но когда у нас отбирают доллар, это чистое разорение, остается лишь с голоду подохнуть. Учти, еще полтора доллара забирает у меня ирландец…

— Какой ирландец?

— Типы, что доставляют нам газеты. Люди Финнегана. Три крупнейшие нью-йоркские ежедневные газеты изменили свою систему распространения, и теперь этим рэкетом заправляли ирландцы.

— И у нас нет выбора, Реб. Плати или же не получишь газет. Все платят, И поэтому мы не можем идти на дополнительные расходы. В итоге придется ежедневно отдавать два доллара пятьдесят центов…

Это происходило 17 июля 1950 года. Молодой Эрни Гошняк и старый Зби, едва он вышел из больницы, стали исключительными свидетелями того, что потом случилось.

— Не дури, парень. Ты ведь поляк?

— Не совсем, — ответил Реб. — На самом деле я патагонец. С севера.

На него смотрели два юных хулигана; в их черных глазах светилось затаенное недоверие. Затем тот, что пониже, сказал:

— Чего тебе здесь надо? Считаешь себя умнее всех? Будешь выпендриваться, мы тебя быстро на место поставим. Попадешь в переделку. Так ты поляк или нет?

— В данный момент — поляк, — уступил Реб. Он повернулся к юному (ему было тоже четырнадцать лет) Эрни, который сидел на одной ступеньке с Ребом. Он снова посмотрел прямо в лицо молодым людям и одарил их дружеской улыбкой. — Сейчас я истинный поляк, — добавил он.

— Нам не по нраву парни, которые нас дурачат, — сказал тот, что помоложе. — Тут один тип морочил нам голову, но попал в аварию. И к тому же мы не любим поляков. Ты продавец газет, да?

— Я — стопроцентный поляк, продавец газет, — ответил Реб с обворожительной любезностью.

— Ну, тогда выкладывай доллар, если хочешь шкуру сберечь. Чтобы другие тебя не доставали. Будешь платить нам доллар каждый день. А по воскресеньям доллар двадцать центов, воскресные выпуски ведь стоят дороже, значит, вы выручаете больше. Ты нам платишь, и ты под нашей защитой, больше никто к тебе не пристанет. Не платишь, попадешь в беду, понимаешь? Ты должен платить по доллару ежедневно, доллар двадцать центов — в воскресенье. Сечешь? Такую простую вещь может понять даже поляк.

— Кажется, начинаю понимать, — сказал Реб. — Хоть я и поляк. Значит, я должен платить вам шесть долларов в неделю плюс доллар двадцать центов, — он говорил медленно, словно размышляя. — Всего, выходит, семь долларов и двадцать центов. Наконец-то до меня дошло.

Оба парня ухмыльнулись: точно, дошло. Оказывается, этот малый для поляка не так уж глуп. Правильно все подсчитал: семь долларов двадцать центов. Он заплатит, и его не тронут, другие не станут к нему привязываться, он будет под их зашитой и станет совсем тихим, отличным поляком.