И он сработал.

Луч шарахнул в самый центр звезды, испепеляя сращение щупалец. Обожженные конечности развалились, будто пряжку, скрепляющую их вместе, расстегнули. Обгорелые края больше не срастались, а, наоборот, отталкивались друг от друга и болели. Остатки щупалец сворачивались в коконы. Их следовало бы полностью уничтожить, дожечь, чтобы наверняка, безвозвратно, но некому было. Юрки уже не было.

Я долго выныривал из темноты, тонул в ней и захлебывался. У темноты оказался тошнотворно-соленый вкус, застрявший в дыхательном горле.

– Рвотная реакция на наркоз, - произнес кто-то.

Я попытался выбраться из темноты, собирая себя по крупицам, по капелькам. Обломанные крылья оттягивали плечи, давили на лопатки. Чтобы идти было легче, я отвел руки назад, за спину, а кругом был сплошной розарий, только розы отцвели и опали, и теперь торчали одни колючки на длинных ветках. На ветках, которые длинней столетий.

– Как тебя зовут?
– донеслось из порозовевшей темноты.
– Ты знаешь, как тебя зовут?

– Да, - сказал я, всплывая на поверхность.

Поверхность качалась, как незакрепленная опалубка.

– Отвечай, если слышишь. Тебя зовут Георгий?

– Да.

– Тебя зовут Юрий?

– Да.

– Сознание не включилось. Его зовут Владимир, - сказали сбоку уверенно.
– Владимир Коморин. Танкист. Подбили из гранатомета.

– Тебя зовут Володя, - голос звал настойчиво. Голос был очень близко. Володя, ты очнулся? Ты слышишь?

– Да.

Они все-таки достучались до меня.

Потом я спал, отсыпался за все прошлое и на пять лет вперед.

Потом с меня сняли повязку, и я впервые увидел себя в зеркале. На это, пожалуй, не стоило смотреть: весь в бинтах. Но глаза целы. Когда снимут бинты, мне обещают сделать лицо. Пересадят кожу, вылепят как из глины.

– Все будет хорошо, Володечка, - говорит медсестренка, убирая зеркало подальше, на подоконник.
– А поначалу, в реанимации, совсем плохой был. Имени своего не мог вспомнить. Спрашивают, как зовут, а ты отвечаешь: "Юрка". Юрка - и все. Еле уговорили.

Мне уже рассказали, что мой танк подрывался на мине дважды. А потом сгорел. Я еще успел по инерции загнать машину в арык. Командир - ничего, только ноги ободрал. Он раньше всех выбрался. Кругом палили, я был в несознанке. Ребята ждали, пока подберут. Танк горел. Потом рванул - там же боекомплект оставался. Но повезло - бетра подъехала чуть раньше. Рвануло, говорят, так, что башня отлетела.

Еще говорят, что ко мне скоро приедет мама. Володина мама, не моя. Но я не стану все-таки огорчать ее. Я уже решил: просто съезжу как-нибудь домой, к своей маме.

Еще говорят, что ребят выводят из Афгана. Война кончилась. Все войны кончились.

А может быть, все не так. Я еще ничего не знаю в этом мире. Меня выдернули в реанимации с того света, как фокусник в цирке выдергивает за уши кролика из черного цилиндра.

Я рад, что глаза не выгорели. Уж лучше без лица.

Я вижу окно, тумбочку, на тумбочке часы, которых у меня никогда не было, - опаленная "сейка" без ремешка. Ребята передали их вместе со мной, сгоревшим. Ремешок истлел прямо на руке. Выше кисти сейчас круглый ожог. Браслетом. И еще на тумбочке зажигалка. Это моя зажигалка. Она похожа на маленькую рукоять меча.

Боже, ты дал мне силу, дай мне разум.