– Стой!
– рявкнул на них лейтенант.
– Стойте, шкуры! Задержать!

Двое солдат, повернув копья горизонтально, преградили добровольцам путь к толпе. Те уперлись в копья и, глядя поверх голов, начали пятиться в другую сторону.

– Кто это был?

– Да ты уже на меня-то не кричи, пожалуйста, - ответил Амаута, - не знаю я, кто это был. Знал бы, так не сказал, - а сейчас вот честно и радостно говорю: не знаю. Значит, нужна народу моя правда, - продолжал он, глядя куда-то вверх.
– Значит, прав я был, лейтенант, в своем деле. Значит, менять тебе все-таки профессию, когда разобьет ваши войска сапожник. И не видать тебе теплой пенсии, как своих ушей. Значит, я не горю, лейтенант, а ваша затея горит при ясной погоде.

Жрец в разговор не вмешивался, жрец убедительно говорил что-то народу, а народ от него тихо отходил, наступая на носки задним.

– Нет, - сказал лейтенант, - ты ошибаешься. Это ты сгоришь. Ты у меня все-таки сгоришь. Ты меня не знаешь!

– Права не имеешь, лейтенант, - отозвался Амаута.
– Ты же государственный служащий, у тебя же нашивки лейтенанта. При всем народе нарушить закон - неужто посмеешь?

– Эй, вы!
– обернулся лейтенант к добровольцам.
– Берите факелы. Живо!

И те, помешкав, взяли факелы-головни, потому что наяву увидели смерть. Страшен был лейтенант. Он подтолкнул, лично подтолкнул замешкавшихся к помосту, а затем посмотрел на преступника остро и твердо:

– Гляди, говорун!

И рванул с груди нашивки и бляшки. Потом подошел к костерку, выхватил оттуда головню и ткнул ее в помост, как в живое тело нож.

Вое молчали. Только шипели, разгораясь, дрова. "Горишь, лейтенант, донеслось сквозь дым с помоста. Голос был странно спокойным и даже доверительным.
– Горишь, лейтенант! Все вы горите, а вот я, кажется, остаюсь".