– Агнеса, Агнеса!
– позвал я, и малютка тотчас утихла, улыбнулась, залопотала что-то и замахала ручками от радости. Недаром первым словом, которое она выучила, было мое имя.

Джентльмены вышли из гостиной, где они курили свои трубки, и довольно сердито спросили, чего мне надо. "Макрель вышла, и возле дома цирюльника Питера Дюваля ждут людей", - отвечал я. Один из джентльменов злобно ощерился, выругался, сказал, что они придут, и захлопнул у меня под носом дверь.

Когда я возвращался из Приората и через калитку пасторской усадьбы прошел на кладбище, кто бы, вы думали, попался мне навстречу? Не кто иной, как доктор Барнард на своей двуколке с зажженными фонарями. Я всегда здоровался с ним с тех пор, как оп приласкал меня, угостил печеньем и подарил мне книжки.

– А, рыбачек!
– сказал он.
– Опять ловил рыбку на камушках?

– Нет, сэр, я разносил известия, - отвечал я.

– Какие известия, мой мальчик?

Я рассказал ему про макрель и прочее, но добавил, что шевалье не велел мне называть имен. Потом я сообщил ему, что на улице собралась огромная толпа и что у нас в доме выбили окна.

– Выбили окна? Почему?
– спросил доктор, и я рассказал ему все, как было.
– Отведи Долли в конюшню, Сэмюел, и ничего не говори хозяйке. Пойдем со мной, рыбачок.

Доктор был очень высок ростом и носил большой белый парик. Я и сейчас еще помню, как он перескакивает через могильные плиты и, минуя высокую, увитую плющом колокольню, через кладбищенские ворота направляется к нашему дому.

Как раз в это время подъехали погребальные дроги.

Толпа выросла еще больше; все шумели и волновались. Когда дроги приблизились, поднялся страшный крик. "Тише! Позор! Придержите язык! Дайте спокойно похоронить бедную женщину", - сказали какие-то люди. Это были ловцы макрели, к которым вскоре присоединились господа из Приората. Но рыбаки были немногочисленны, а горожан было много, и они были очень злые. Когда мы вышли на Портовую улицу (где стоял наш дом), мы увидели на обоих ее концах толпы народа, а посередине, у наших дверей, большие погребальные дроги с черными плюмажами.

Если эти люди решили загородить улицу, то дрогам ни за что не проехать ни взад, ни вперед. Я вошел обратно в дом тем же путем, каким вышел, - через заднюю садовую калитку в проулке, где пока еще никого не было. Доктор Барнард следовал за мной. Открыв дверь на кухню (где находится очаг и медный котел), мы ужасно испугались при виде какого-то человека, который неожиданно выскочил из котла с криком: "О, боже, боже! Спаси меня от злодеев!" Это оказался дедушка, и при всем моем уважении к дедам (я теперь сам достиг их возраста и звания), я не могу не признать, что мой дедушка при этой оказии являл собою зрелище весьма жалкое.

– Спасите мой дом! Спасите мое имущество!
– вопит мой предок, а доктор презрительно отворачивается и идет дальше.

В коридоре за кухней нам повстречался мосье де ла Мотт, который сказал:

– Ah, c'est toi, mon garcon {А, это ты, мой мальчик (франц.).}!. Ты выполнил поручение. Наши уже здесь. Он поклонился доктору, который вошел вместе со мной и ответил ему столь же сухо. Мосье де ла Мотт, занявший наблюдательный пункт на верхнем этаже, разумеется, видел, как подходили его люди. Поглядев на него, я заметил, что он вооружен. За пояс у него были заткнуты пистолеты, а на боку висела шпага.

В задней комнате сидели два католических патера и еще четыре человека, которые приехали на погребальных дрогах. У дверей нашего дома их встретили страшной бранью, криками, толчками и даже, по-моему, палками и камнями. Матушка, потчевавшая их коньяком, ужасно удивилась, увидев входившего в комнату доктора Барнарда. Его преподобие и наше семейство не очень-то жаловали друг друга.

Доктор отвесил служителям римско-католической церкви весьма почтительный поклон.

– Господа, - сказал он, - как ректор здешнего прихода и мировой судья графства, я пришел сюда навести порядок, а если вам грозит опасность, разделить ее с вами. Говорят, графиню будут хоронить на старом кладбище. Мистер Треслз, вы готовы к выезду?

Гробовщики отвечали, что сию минуту будут готовы, и отправились наверх за своей печальною ношей.

– Эй вы, откройте дверь!
– крикнул доктор. Находившиеся в комнате отпрянули назад.

– Я открою, - говорит матушка.

– Et moi, parbleu! {И я тоже, черт побери! (франц.)} - восклицает шевалье и выходит вперед, положив руку на эфес шпаги.

– Полагаю, сэр, что я буду здесь полезнее вас, - очень холодно замечает доктор.
– Если господа мои собратья готовы, мы сейчас выйдем. Я пойду вперед, как ректор здешнего прихода.

Матушка отодвинула засовы, и он, сняв шляпу, вышел на улицу.

Как только отворилась дверь, началось настоящее вавилонское столпотворение, и весь дом наполнился криками, воплями и руганью. Доктор с непокрытой головою продол жал невозмутимо стоять на крыльце.

– Есть ли здесь мои прихожане? Все, кто ходит в мою церковь, отойдите в сторону!
– смело крикнул он.

В ответ разразился оглушительный рев: "Долой папизм! Долой попов! Утопим их в море!" - и всякие другие проклятья и угрозы.