– Видишь ли, догадался не я один, догадалась целая рота, и давно уже, но молчать я умею. И рота умеет молчать.

Слободкин не ответил. Вид у него был совершенно обескураженный.

– Ну, хорошо, хорошо, - сжалился Кузя, - нет у тебя никого в Клинске, кроме кореша. Так и запишем: нет никакой Ины.

– Тише ты!
– взмолился Слободкин.- Ну есть, есть. И что из того? Кому интересно? Только мне да ей.

– Ишь ты какой! Все ребята свои письма из дома вслух читают?

– Читают.

– Ты слушаешь?

– Слушаю.

– А в свои дела пускать никого не желаешь? Здорово, значит, тебя забрало, если ни с кем не делишься. Точно я говорю?

– Точно.

– Ну, тогда прощается, - похлопал по плечу Слободкина Кузя. Красивая?

– По-моему, очень.

– Фото!
– протянул ладонь Кузя,

– Да я... Да у меня...

– Фото, говорят тебе.

Слободкин долго рылся в карманах гимнастерки, будто и в самом деле не помнил, есть ли у него фотография. Наконец извлек крохотную, с почтовую марку, карточку.

– Вот, смотри, только, чур...

– Иван Скачко?

– Ага.

– Ничего. Очень даже ничего. Одобряю.

...В эту ночь Слободкин рассказал Кузе историю своей любви. Их койки стояли рядом, у самого окна, и, когда все в роте заснули, Слободкин зашептал над самым ухом товарища:

– Познакомились мы случайно в Клинске. Помнишь, когда под Новый год к шефам ездили?

– Я не ездил.

– Ты-то в наряде был, а вот мне повезло.

– Так уж сразу и повезло?

– Ты слушай, она такая хорошая... Я думаю теперь о ней все время. Где бы ни

был - на занятиях, на стрельбах, в самолете,- из головы не выходит. Ночью

вижу ее.

– Кто ж такая?

– В школе учится. Кузя тихонечко свистнул.

– Но ты не подумай, не девчонка какая-нибудь, Умница, и

ямочка на щеке.

– Ямочка?

– Когда улыбнется, уползает вот сюда, - Слободкин показал на своем лице, куда именно уползает ямочка.

– Криворотая, что ли?

– Дурак ты, Кузя. От счастья это, понимаешь?

– От счастья?

– Ну да, от счастья. Неужели не понятно? Вот ты с парашютом лучше всех прыгаешь, но в жизни совсем не разбираешься.

– А ты откуда знаешь, что от счастья?

– Она сама пишет; "Твоя счастливая И.". В каждом письме,

Хочешь, покажу?

– Чужие письма читать не полагается. Я человек интеллигентный.

– Интеллигентный? А когда ребята свои письма вслух читают, слушаешь?

– Когда читают, слушаю, но сам носа не сую.

На рассвете зашелестел Слободкин клинскими письмами над ухом Кузи. Каждое действительно кончалось словами: "Твоя счастливая И.".

– Значит, по-настоящему?
– уже совершенно серьезно спросил Кузя, когда Слободкин дочитал последнее письмо.

– Я так понимаю. Только чтобы рота ни в коем случае...

– Вот затвердил: рота, рота... Рота, она тоже не каменная, все поймет, если надо.

– Я тебя умоляю.

– Не умоляй, я тайну хранить умею. Но рота, по-моему, кое о чем догадалась.

– Ты шутишь?

– Почему шучу? Ни людям, ни тем более ротам с любовью шутить не полагается.

Они рассмеялись - тихо-тихо, как смеются только очень счастливые люди. Даже дневальный ничего не услышал.

А может, просто у тумбочки стоял деликатный человек и, в нарушение всех уставов, делал вид, что не дошло до его слуха ни звука из того, что шелестело, жужжало, вздыхало всю ночь за его спиной?

Почти все ребята в роте действительно знали о том, что Слободкин влюблен, но никто над ним не смеялся, хотя над некоторыми подшучивали будь здоров. Слободкину каждый хотел помочь.

– Так смотри же не забудь, опусти прямо на вокзале!
– еще и еще раз просил Кузю Слободкин.

– Теперь уж не забуду, - многозначительно отвечал Кузя, - теперь я ваш болельщик. Два - ноль в вашу пользу, твою и И.С. Скачко...

Провожали Кузю всей ротой, всем наличным составом. Наверное, ни один дипкурьер в мире не возил с собой чемодана, так туго набитого письмами.

Вернулся Кузя ровно через пять дней, но успел справиться со всеми поручениями. Были, конечно, своевременно отправлены и письма, предназначенные И.С. Скачко. Именно письма, а не письмо, ибо Слободкин в последнюю минуту вручил Кузе целую пачку посланий, помеченных одним и тем же всей роте запомнившимся клинским адресом.

Сперва на вопросы ребят Кузя отвечал коротко и лишь вечером в курилке немного разговорился.

– Москва как Москва. Все на месте. Только одна вещь меня удивила очень.