Апицын замолчал, видно, смирясь с тем, что место нам все равно нравится. Затем с явной неохотой уступил.

– Отдыхайте. Только уходить от Харьюзового ручья ж надо.

– Почему это - не надо?
– начал заводиться я. Что это за дела: пришел, уху охаял, а вот теперь с места согнать пытается.
– Захотим, на другой ручей пойдем.

– Не надо уходить далеко, - стоял на своем Апицын.

– Но почему?!

– Сиртя тут живут...
– неохотно пробормотал он.

– Сиртя?
– переспросил Роман. Он, как и я, слышал это слово впервые. А это что еще такое?

– Маленькие люди такие. Шаманы. Сильные шаманы. Выдутана [шаман высшей категории у ненцев; выдутана лечили тяжелобольных, предсказывали будущее; камлание выдутана сопровождалось невероятными трюками: например, существует поверье, что они могли протыкать себя хореем].

– Сказки, - фыркнул доктор.

– Как - сказки? Сиртя раньше много было в тундре. Сейчас совсем мало. Однако есть. Ненцы к ним иногда ходят, когда болеют. Или когда про завтра спросить надо.

– Значит, сиртя людям помогают?
– зацепился дотошный Роман.

– Помогают, помогают...

– Так отчего же место, где живут эти сиртя, плохое?

Ненец смутился:

– Говорят так... Олень туда не ходит, ягель не растет вокруг сиртя-мя [чум сиртя (ненец.)]. Если человек без дела придет, помереть может. Подальше от сиртя надо ходить.

Чего-то не договаривал Апицын.

– Ну а сам ты зачем в эти "плохие" места пришел? Просто так, что ли?

– Зачем - просто так. Хэхэ пришел проведать, - сообщил Апицын и принялся набивать трубку.

Что означает "хэхэ", я понятия не имел. И потому сначала было подумал, что оленевод просто морочит нам головы. Но Апицын произнес "хэхэ" как нечто само собой разумеющееся, и невеждой показаться мне не хотелось.

– И далеко еще идти?
– решил задать я наводящий вопрос.
– Вон уже море. Или заблудился?

– Как заблудился? Ненец в тундре не заблудится. Пришел уже.

Я невольно обвел взглядом побережье, но так и не угадал, кого или что имел в виду Апицын под словом "хэхэ". Любопытство мое возросло еще больше.

– И когда же ты будешь хэхэ проведывать?

– Сейчас и буду. Докурю и проведаю.

– А нам можно?

– Пойдем, - разрешил Апицын.
– Фонарик есть? Возьми.

Мы отошли от костра по берегу метров на сто пятьдесят, не более, как ненец поднял руку - тут!

Роман включил фонарик. Николай Апицын с каким-то странным, то ли отрешенным, то ли очень-очень почтительным видом глядел на большой, почти в человеческий рост, валун. Поверхность камня, темная от ночной сырости, тускло поблескивала в свете фонарика, но ни знаков, ни рисунков на нем не было заметно. Роман опустил луч ниже - и мы оба чуть не ахнули.

Под валуном внавал лежали рогатые оленьи черепа. Их тут были десятки побелевшие от времени, почти рассыпавшиеся, и относительно свежие. На некоторых висели пестрые лоскутки, подвязанные к отросткам рогов. Тут же стоял ржавый чугунок - видимо, для мелких подношений, валялись осколки стекла.

Не обращая на нас никакого внимания, Николай семь раз обошел вокруг камня, опустился на колени, высыпал горсть чего-то - как мне показалось, табака - в чугунок. Затем достал плоскую фляжку коньяка, скрутил пробку и вылил содержимое на камень. После чего повернулся к нам:

– Все, идите обратно. С хэхэ говорить буду.

Пораженные увиденным, мы как во сне вернулись к дотлевающему костру, налили еще чаю. Апицын не возвращался. Стало зябко, и мы забрались в палатку.

Встали мы рано, с рассветом. Апицына нигде не было видно. Вероятно, "проведав" своего хэхэ, ненец сразу тронулся в обратный путь.

После краткого завтрака мы отправились на рыбалку: доктор на озеро, а я - снова на речку. Слова ненца о том, что ее зовут Харьюзовый ручей, задели мое рыбацкое самолюбие.

Я отправился вверх по течению до первого переката, под которым голубело крохотное озерцо - на Севере их называют "улово". Отстегнув от лесы вчерашнюю блесну и поставив одинарный крючок, наживил слепня. Забросил. Ничего. Еще раз. И снова впустую. И снова. Как я ни подергивал лесу, как ни "играл" насадкой, хариус на мои хитрости не поддавался.

Долго выносить подобное издевательство я не мог. "Это же надо, - думал, - не поймать ни одной рыбины на ручье, который называют Харьюзовым!" И промаявшись еще немного, я собрался к Роману на озеро. Смотал спиннинг. Повернулся. И - остолбенел.