– Мы все тут будем дулом вверх, - сказали из тьмы, - сдохнем к утру. Ни стать, ни сесть...

Аузен слушал молча.

– Товарищ начальник, - сказал стрелок Курков, мотаясь в неладной, задрипанной своей шинели.
– Я в Хунзахе месяц сидел, вику ел с кониной в Первом Дагестанском, - а тут тяжелыне. Сами рассудите - ни пня, ни огня...

– Пальцы гудят, - сказал другой стрелок, - ломает ноги - до колен дошло. Я уже скакал, скакал - нет мочи и скакать больше.

– Руки замерзли, винтовку держать не могу. Если б еще война, а то на походе мученье невесть за что.

Голоса шли с разных сторон. Гудел весь перевал этими хриплыми и жалобными голосами.

– Лучше этого места на свете нет - остановились.

– А ты заплачь...

– Сам заплачешь. Снег пойдет, и метель беспременно к утру хватит. Как мухи смерзнем.

Черная бурка военкома зашла краем за бурку Аузена, - Николай Егорович, что делать?

– Деда - дела никуда. Послушайте-ка!

Из темноты шел голос, скрипучий и острый. Алла верды рассказывал горскую сказку. Они подошли ближе. До них долетели обрывки фраз:

– Охотник говорил: я лезу в берлогу; когда поймаю медведя, буду дрыгать ногами...

Ветер унес продолжение в другую сторону. Потом они услышали скрип его голоса ближе, и слова стали понятней.

– ...была у него голова или нет? Пошли к жене, спрашивают: была у мужа голова или нет? Жена говорит: не знаю, была голова, не была голова, но шапку я ему покупала каждый год...

Слушатели топали ногами, как в хороводе.

– Алла верды, - крикнули со стороны, - в штаб! Немедленно!

Военком и Аузен шли вдоль бивуака. Это был самый невероятный бивуак в их жизни. Холод гулял по телу, как по пустой комнате, время остановилось. Люди бегали между камней и вскрикивали от холода. Лошади храпели. Люди садились в изнеможении на снег и стучали зубами.

Неясные слова, хрип, кашель, звон упавшей винтовки, скрип вьюков - были окружены ночью. Холод, ветер, голод и усталость ринулись на людей, как на добычу. Никто не надеялся на утро. Где-то внизу стояли леса; большие стройные сухие деревья, кусты - какой огонь можно развести! Где-то внизу люди спали в домах, отгородившись теплыми стенами от этого мелкого снега и бесконечной темноты.

– Отряд погибнет, - сказал Аузен, - абгемахт. Это ясно.

Что проку в этом ночлеге?

– Николай Эльмарович, - сказал военком, - идем к Ефремову. Дела такие что дальше некуда,

Давайте думать

Алла верды вынул из деревянного патрона на груди сервые нитки, куски смолистого дерева.

– Есть дрова, я знаю, где -немного дерева. Я согрею тебя, - сказал он, - я разожгу огня.

Ефремов отвел его руку и положил свою ему на плечо...

– Алла верды, - сказал он почти любовно, - ты помнишь, как ты женился? А? Как ты показал мне и сказал: "Моя жена".
– "Хуже соломы не нашел?)) сказал я тогда. Весь Владикавказ знал эту солому. Весь город валялся на ней, а ты не знал...

– Ты хорошо говорил - спасибо. Не надо такой жены нам. Спасибо.

– Алла верды, ты помнишь, как мы брали Баку? Как ты скакал три дня, сабля наголо, и кричал: "Баку, Баку!" И мы взяли Баку...

– Помню, начальник...

– Алла верды, будем думать, что делать...

– Будем думать...

И они стали шептаться, как закоренелые заговорщики.

Ефремов стоял между Аузеном и Кононовым. Синие щеки военкома от холода стали черными. Аузен почти плакал - непонятно, почему. Он не озяб.

– Дела!
– сказал военком.
– Штаб не рассчитал, что мы не перевалим сегодня. Конский состав с ног сошел. Люди тоже на боковую. А боковой-то и нет. Стоят. Так нельзя, Александр Сергеевич, отряд погибнет. Отвечать будешь ты... и я. Давай думать!

– Я обошел бивуак, - сказал Аузен, - ничего подобного не видал в жизни. Я снимаю ответственность за батарею, в ней к утру некому будет ни стрелять, ни нести вьюк. Надо найти выход...

Ефремов вышел из палатки. Военком и комбатр следовали за ним. В неясной мгле шатались толпы и стояли толпы. Снег больше не шел.

Четкий голос винтовки прорезал затаенные шорохи бивуака. На перевале вмиг затихли все голоса. Внизу стреляли.

– Правильно, - сказал Ефремов, - у наших меньшевичков не все еще гайки ослабли. Нас в оборот берут - слышите?

Бой шел где-то под перевалом. Выстрелы шли с разных сторон.

– Так, - сказал, повеселев, Ефремов.
– Давай сюда ротных, давай сюда взводных! Николай Эльмарович, берите-ка ваши пушки, двиньте, пожалуйста, легонечко шрапнелью, а потом увидим. А потом и гранатой. Сейчас мы все согреемся.