– О-о, дарлинг, – участливо сказала она. – Ты ушибся, маленький? Тебе больно? Если хочешь, я могла бы тебе дать…

Чтобы не услышать вдруг полезного совета из коллекции вождя-старушколюба, Курочкин предпочел не дослушивать фразу до конца.

– Не надо, – поспешно перебил он. – Спасибо-спасибо-спасибо. Мне хорошо, мне просто замечательно. – Сморщившись, он вновь дунул на запястье: кажется, боль стихала.

Темнокожая путана удивленно вскинула черные брови, задумалась, но вскорости просияла.

– Тебе хорошо, когда больно? – ласково осведомилась она. – Ты мазохист, дарлинг? Я должна тебе сделать больно?

Новый поворот темы ужаснул Дмитрия Олеговича, чуть не лишил его всякой способности к передвижению по кровати. Он знал, что мазохисты добиваются оргазма всякими подручными средствами, от иголок до бензопилы. Одна японка вот так, в процессе, просто задушила своего партнера – по его просьбе, что характерно… Ну, зачем это Курочкину, скажите на милость? А для чего он, идиот, соврал, будто ему хорошо?…

– Я не мазохист, – выдохнул Дмитрий Олегович, стараясь отпихнуть негритянку от себя подальше. Вернее, себя от нее. От страха он взбрыкнул сильнее, чем требовалось, и его пинок оказался болезненным для интердевочки цвета перманганата.

– Дарлинг, ты садист? – моментально спросила ушибленная негритянка. Курочкину почудились в ее словах опасливые нотки. «Сейчас она от меня отстанет… – злорадно подумал он. – Это как раз то, что надо!»

– Да, я садист, – отчеканил Дмитрий Олегович и для наглядности громко щелкнул зубами. Он был уверен, что после таких признаний темнокожая профессионалка сама отпрянет от него в дальний угол кровати. А может, вообще с визгом убежит. Дмитрий Олегович, честное слово, не будет ее преследовать. И не потребует платы назад.

Сначала все произошло так, как и рассчитывал Курочкин. Негритянка отшатнулась от него в дальний угол, к подушкам. Однако это вовсе не было отступлением с поля боя. Из-под подушки интердевочка деловито достала сумочку крокодиловой кожи, извлекла оттуда целые три пары настоящих наручников и послушно звякнула ими о прикроватный столик.

– Я готова, дарлинг, – отрапортовала она и преданно посмотрела на Курочкина. – Ты уже придумал, к чему меня приковать? Здесь, по-моему, нет спинки… Может быть, к батарее? О-о, дарлинг, что же ты раньше молчал? Я просто обожа-а-аю, когда меня приковывают! Если ты устал, я сама могу себя побить… Тебя это возбуждает, май лав? Стукни, стукни меня по правой щеке! Я подставлю левую…

Воркуя таким милым образом, черная интердевочка надавала самой себе оплеух, весело взвизгнула и стала осматриваться в поисках батареи.

– Ах, дарлинг, – шептала она, – ты такой герой! Такой зверь! О-о, коршун…

Обалдевший «коршун» Дмитрий Олегович сперва впал в оцепенение, потом попробовал резко вскочить. Но перина не позволила ему сохранить равновесие. Падая, он наступил негритянке на руку.

– Извините, – пробормотал он, вновь вскакивая и падая. На сей раз он наступил темнокожей интердевочке на ногу. – Изви… – Теперь из-за его неловкости опять пострадала рука валютной негритянки. «Наверное, синяк будет, – виновато подумал Курочкин. – Хотя, с другой стороны, все равно не будет заметно…» Еще секунда – и он с грацией ваньки-встаньки вновь опрокинулся навзничь и угодил коленом в бок интердевочке в купальнике.

– Ну, наконец-то, дарлинг, – томно простонала жертва его неуклюжести. – Тебе так нравится, май лав? О-о, великолепно, необычно! Наступай, наступай же на меня!…

Покрывало было таким скользким, перина – такой зыбучей, а иссиня-черная путана – такой масштабной и раскидистой, что отступающий Дмитрий Олегович без всяких просьб со стороны ухитрился еще неоднократно упасть сверху на негритянку и придавить какую-нибудь часть ее большого тела. На каждое падение путана послушно отзывалась стонами радости и неги.

– Еще! Еще! – взывала она, честно отрабатывая высокий валютный тариф. – Грандиозно, дарлинг!… Такого у меня не было!… Еще!…

Уже в полуметре от края постели-ловушки Курочкин успел еще раза три отдавить несчастной интердевочке ноги, один раз – ладонь, а напоследок – наступил ей на подставленное ухо.

– Медведь! – сладострастно проговорила валютная негритянка и попыталась простонать какую-то залихватскую мелодию. Мотива Курочкин не узнал, поскольку слуха у путаны определенно не было. На последней ноте мелодии он достиг края сексодрома и кулем свалился на пол. «Все, больше не могу… – обреченно подумал он. – К дьяволу ваши либидо, сдаюсь!»

В то же мгновение в дверь деликатно заскреблись. Голос гоблина вежливо напомнил: «Время».

– Время – деньги! – откликнулась негритянка, сразу прерывая свои фальшивые стоны. – Гуд бай, май лав, гуд бай!

Черной торпедой она вывинтилась из кровати и, подхватив сумочку, исчезла за дверью. Только что была здесь, а уже – там. Курочкин услышал, как за притворенной дверью громко зашептались. «Как он тебе? – интересовался гоблин. – Не бил?» «Большой фантазер, – с уважением отвечала „интердевочка“. – Бить не бил, но ногами потоптал. Строгий…» Шепот стал удаляться, хлопнула входная дверь.