– Но подождите… – жалобно воззвал Токарев. – Вы ведь не думали, в самом деле, будто я…

– Сдрейфил! – выкрикнул оскорбленный в лучших чувствах соседний бородач. – Коперник взошел на костер ради идеи!…

Насколько я помню, Коперник-то как раз избежал костра, в отличие от синьора Бруно. Но сейчас было глупо объяснять бородачу его небольшое заблуждение.

– Только одну минуточку!… – пролепетал организатор акции, тщетно стараясь вернуть расположение журналистов. – Два абзаца из моей Декларации, а потом я отвечу на все ваши…

Публика ответила дружным свистом. Репортеры вели себя еще хуже, чем мои гауляйтеры на арбитраже. И кстати, среди них не было арбитра, способного навести порядок. Один итальянский оператор добросовестно прилип к видеокамере, намереваясь отснять весь сюжет до конца.

– Только время зря потеряли! – пробился сквозь свист злой бас, выразивший общее мнение.

Лицо графа страдальчески перекосилось. Мне показалось, что он вот-вот сделает отмашку своему вооруженному шкафу, тот выхватит из-под полы «ингрем» и начнет палить в толпу. Если на Савеловском стреляли, почему бы не пострелять и на Лобном месте? Только теперь Яков Семенович Штерн начеку. До шкафа-телохранителя – не больше двух прыжков. Поглядим, кто успеет раньше: он – выстрелить или я – допрыгнуть? Я не сомневался, что я.

Однако обошлось без стрельбы. На горизонте замаячили две милицейские фуражки, и у графа появился шанс. Пусть не сгореть за идею, но хоть отправиться за нее в участок и тем самым себя частично реабилитировать.

– Меня сейчас арестуют! – радостно выкрикнул Токарев. – Меня, графа! И я пойду в каземат с высоко поднятой головой!… Потому что интеллектуальная собственность…

Репортеры, зачехлившие было камеры, стали сноровисто их расчехлять. Арест на Красной площади графа-пропагандиста был сенсацией послабее, чем самосожжение, но все-таки – лучше, чем ничего. Секунд тридцать в вечерних теленовостях обеспечено.

Однако сегодня графа преследовало клиническое невезение – словно бы в насмешку над его усилиями.

Пока милиционеры неторопливо пересекали площадь, на Лобном месте рядом с затухающим костром возникла загадочная фигура в наглухо застегнутом плаще. В руках у нового персонажа был пузатый портфель.

Появление фигуры вызвало в стане репортеров некоторое оживление. Пришельца, должно быть, многие знали. Растрепанный бородач, стыдивший Токарева Коперником, сразу повеселел.

– Фойер явился, – доверительно сообщил он своему ближайшему соседу, которым снова оказался я. – Этот-то свое дело знает…

Граф с тревогой смотрел на человека в плаще, явно не предусмотренного сценарием его провалившейся акции. Зато загадочный Фойер не обращал на графа никакого внимания. Он внимательно осмотрел все канистры, нашел ту, где еще оставалось немного бензина, и плеснул остатки в костер. Скудное пламя тоже заметно повеселело.

– Обычно они вместе с Глухарем работают, – поделился со мной бородач. – Но тот сейчас, говорят, в Париже. Поехал облаивать памятник Луи Пастеру… Ничего, этот и в одиночку справится.

Несмотря на отсутствие Глухаря, человек по имени Фойер действовал спокойно и сосредоточенно. Убедившись, что костер не потухнет, Фойер открыл портфель и извлек оттуда маленький граммофончик. Покрутил рукоятку и очень серьезно объявил публике:

– Римский-Корсаков. «Снегурочка». Партия Снегурочки – Аркадий Фойер.

Из раструба граммофона донеслись звуки, слабо напоминающие музыку. Скорее это было похоже на ритмичное царапанье кошачьих когтей об оконное стекло.

– Позвольте… – пробормотал вконец уничтоженный граф Токарев.

– Не мешайте, гражданин, – строго оборвал его исполнитель партии Снегурочки. После чего всунул граммофончик с царапающей музыкой прямо в лапы шкафу-телохранителю. Тот машинально взял эту бандуру. Представьте себе удивленный кирпич – и вы поймете, как выглядела в этот момент физиономия мафиозо.

Легко разделавшись с конкурентами, Фойер одним движением руки обнажился. Теперь его одежду составляла лишь белая балетная пачка и черный бантик на шее.

Именно в таком облачении Фойер и стал шустро прыгать через костер. Взад – вперед, взад – вперед. Прыжки его подчинялись ритмике царапаний из граммофона. Зрелище было на редкость отталкивающим. Полуголый Фойер и без костра был весьма нехорош собой – сутулый, костистый, непропорционально сложенный, а после нескольких прыжков к этим эпитетам смело можно было бы добавить слово «чумазый». Вдобавок каждое второе па новоявленной Снегурочки сопровождалось дикими воплями: «Гори-гори ясно! Чтобы! Не! Погасло!»

К тому времени, когда два милиционера, наконец, добрались до эпицентра происшествия, Фойер окончательно загрязнился и приобрел сходство с одним из маленьких лебедей, которого, не ощипывая, сразу поставили в духовку и к тому же сделали слишком сильный огонь.

– Мастер! Настоящий мастер! – восторженно прокомментировал соседний бородач. – Любой перформанс присвоит… Талант!

Граф Фьорованти делла Токарев воспринял приход милиции как знак избавления от бед.

– Я сдаюсь добровольно, – произнес он, косясь на милицейские дубинки. – Вяжите меня! – И граф сложил руки в расчете на наручники.