– А вы что же?..

– Благодарствуйте, - отвечал Олег, - я никогда не закусываю.
– И тут мы уже не улыбнулись, а рассмеялись - мы вполне понимали друг друга.

Ели молча, стараясь побыстрее управиться с завтраком, чтобы возобновить беседу. Когда с сосисками было покончено, я взялся за кофейник, но Олег опередил меня, разлил кофе по чашкам. Я схватил чашку, обжигаясь, проглотил кофе и поставил чашку на блюдце. Одновременно со мной звякнул о блюдце своей чашкой Олег. Я откинулся на подушку, прислонив ее к спинке кровати. Олег откинулся к противоположной стенке, мы глянули друг на друга и хором произнесли:

– Ну-с, а теперь закурим.

На этот раз я уже не рассмеялся. Я внимательно посмотрел на Олега, протянул ему пачку с тумбочки, и он стал перебирать в ней пальцами, пока не выбрал себе сигарету. Я последовал его примеру, выбирая сигарету с плотно приклеенным фильтром: бывает у моего любимого "Люкса" такой недостаток - плохо приклеенный фильтр; затем я стал разминать сигарету в пальцах и продолжал смотреть, как то же самое делает Олег, потом я бессознательно потянулся туда, где обычно в правом кармане пиджака держу спички, а Олег тем временем вытащил из правого кармана своего пиджака коробок, зажег спичку, дал мне прикурить, прикурил сам и погасил спичку, помахав ею в воздухе.

Все его жесты были мне очень знакомы.

Сейчас Олег курил, выпуская дым через как-то странно искривленные тонкие губы.

Я выпустил дым, опустив левый уголок рта, и подумал, что ничего странного в его искривленных губах нет; я и сам их искривляю точно так же. Вот именно _точно так же_.

Тогда я спросил:

– Кто... вы?

– На этот вопрос мне придется ответить, хоть он и не в очереди, улыбнулся Олег и продолжил цитатой из моей любимой книги: - "Дабы не дать твоему изумлению развиться до степени болезненной..."

Цитата подействовала на меня успокоительно, но Олег тут же продолжил:

– Я - это ты.

"Готово дело, - мелькнуло у меня в голове, - я в больнице!" Вот откуда отдельная палата и май за окном! У меня была амнезия, и я ничего не помню. А это либо псих из соседней палаты, либо врач с каким-то диким методом лечения, либо... либо моя галлюцинация".

Нестерпимо захотелось проверить последнее предположение - надавить на глаз, но сделать это было как-то неудобно. Однако Олег, по-прежнему улыбаясь, кивнул, и я надавил, подумав при этом: "Плевать! Не хватало еще стесняться психов, врачей, а тем более собственных галлюцинаций!" Олег раздвоился, но никуда не исчез. Оставалась первая альтернатива.

– Ты не в больнице, - заговорил Олег, - не удивляйся, что я как будто читаю твои мысли. Просто я прошел уже через все это, а еще я прошел через первые тридцать лет твоей жизни. Короче говоря, я - это ты в тридцать лет, а сейчас тебе тридцать четыре.

– Думаешь, стало понятнее?
– спросил я, стараясь говорить как можно язвительнее, но это мне не удалось.

– Слушай и не перебивай. Потом, когда я закончу, я представлю тебе любые доказательства моей правоты, а сейчас слушай и старайся верить.

Обещание доказательств - сильное обещание. На меня, во всяком случае, оно всегда действовало, и я, бросив в угол погасшую сигарету, сказал:

– Говори.

– С тех пор, как ты умирал, и по сей день прошло много времени, очень много...

– Это-то я вижу, - кивнул я на окно, - ведь сейчас май?

– Май, и притом не одна тысяча девятьсот восьмидесятый... как ты думаешь.

Мне бы и в голову не пришло об этом думать, я ведь просто знал, а выходит, на тебе!

– И амнезии никакой у тебя не было, - продолжал Олег, - было гораздо хуже. Ты был... как бы это выразить... Почти мертвым... Да, в сущности, совсем мертвым!

Так, понял я, летаргия. Правда, к чему этот бред насчет "Я - это ты"? Хотя, черт его знает, я, может, провалялся трупом не месяц и даже не год... И теперь у них такие вот методы. "Я - это ты". Он врач. И он в меня вжился.

Ничего особенного. Я провалялся трупом много лет, и теперь у меня нет ни родных ни знакомых?..

– Как же так, - повернулся я к Олегу, - выходит, я теперь совсем один?

– Ну, вовсе нет, - улыбнулся Олег, - во-первых, с тобой я, а потом кое-кого из знакомых ты тут увидишь, обещаю тебе. Но об этом чуть позже, ладно? В общем, ты умер. Ты действительно умер тогда, в тысяча девятьсот восьмидесятом, и не от саркомы легкого, как ты сейчас подумал... А впрочем, считай, что от саркомы. Я бы на твоем месте и считал, тем более _то, от чего ты умер на самом деле_, сейчас ни малейшего значения не имеет... С тех пор прошло много лет... Очень много...

– Сколько именно?
– спросил я.

– А какая разница? Ты что, сможешь почувствовать, если я скажу тебе: тридцать тысяч? Или сможешь усечь разницу между тридцатью тысячами и пятьюдесятью? Тем более что в действительности прошло...
– он сделал паузу, - черт его знает, сколько... У него сейчас нет летосчисления. В нашем смысле нет.

– У кого "у него"?
– не понял я.

– У человечества.

Мне стало интересно: Я не могу сказать точно, что именно сейчас испытывал - веру или недоверие. Вернее всего, не было ни того, ни другого, а только любопытство. Правда это или нет, все равно очень скоро выяснится, а сейчас мне ничего не грозит, это-то я, глядя на Олега, знал, от него мне ничего не грозит, и нечего бояться, а значит, и терзаться вопросом: "правда - неправда?" - нечего, а надо слушать, благо слушается.