– Потому что ты ведь против программы, - сказал Андрей.
– Против Земского собора. Что ж ты будешь говорить молодежи?

– Да, верно, верно...
– Он кивал грустно.
– Буду говорить то, что думаю. Что Земский собор - утопия, мечта, которая принесет вред, ибо отдаст власть другим поработителям, в других шляпах, с другими эполетами.

– А мы считаем, что собор выразит волю народа, - сказал Андрей.
– Верим, что девять десятых его составят крестьяне, люди наших взглядов на землю.

– Наивность. Вам не останется иного выхода, кроме как декретировать ваши взгляды.

– Наше декретирование будет лишь оформлением бессознательного народного чувства.

– Декретирование - это великий риск. Централизация и декреты - вот где наша погибель.

– Не погибель, а единственная возможность победить.

– Ну, значит...
– Воробей засмеялся и развел руками.

– Значит, ты не можешь, Коля, ехать на юг и работать там от имени партии.

Потом разговаривали о другом. Воробей был подавлен. Андрей жалел его, но иначе поступить было нельзя. Воробью подыскали, наконец, новую квартиру, и они с Ольгой собирались завтра переезжать. Вот об этом и разговаривали, и Дворник, как всегда, давал умнейшие советы.

А через три дня Дворник разбудил Андрея сообщением: типография провалилась! Он пошел в Саперный рано утром и, как делал обычно, прежде чем войти в парадное, на миг остановился на другой стороне улицы и поглядел на окна квартиры четвертого этажа: есть ли знак безопасности. Окна выходили в узкую щель, в торец соседнего дома. Расположение квартиры всегда так радовало обитателей! Хоть и свету мало, зато никто не заглядывает, перед носом кирпичная стена. Не то, что не было знака безопасности, не было самих окон: выломаны "с мясом", с рамой. На земле валялись осколки. Главный сор и стекло подмели дворники, но кое-что осталось. Видно, окна выбивались наспех, в последнюю предарестную минуту, что-то выбрасывали, и - предупредить. Все это Дворник сумел оценить в секунду и прошел дальше. В доме наверняка была засада. Только к вечеру узнались подробности. Полиция пришла ночью, с парадного хода. Из квартиры стали стрелять. Пристав Миллер вызвал отряд жандармов из казарм на Кирочной, начали правильную осаду, длилось долго, стреляли с обеих сторон. Птичка, молоденький, похожий на тонкошеего монашка, застрелился, остальных схватили. Кажется, храбрее всех вела себя и упорно отстреливалась Соня Иванова. Вот и конец. То, о чем старались не думать - произошло.

Андрей еще днем, как только узнал от Дворника, побежал на новую квартиру к Воробьям и передал новость. На обоих подействовало сокрушительно. Опять чудом спаслись! Ольга, обычно несколько суховатая и резкая, не могла сдержать слез.

– Господи, как жалко! И Колю, и Соню, и всех! А бедный Птичка... Такой молчаливый... И никто о нем толком ничего не узнал.

Реакция Сони Перовской была мгновенной, в духе Перовской.

– Они в крепости? Надо продумать, нельзя ли попытаться спасти.

– Эти времена прошли, - сказал Андрей.
– Когда-то пытались. Теперь - шиш. Они научены. Но есть, правда, возможность, на которую я надеюсь.

Да, в эту возможность верили. Громадный взрыв, всероссийское ошеломление, хаос, переворот. Тут могло быть спасение всех, кто сейчас в крепости. Но Соня сказала вдруг одну вещь - когда они остались вдвоем, - поразившую Андрея:

– И только Соня Иванова, наш милый Ванька, испытывает сейчас какую-то странную радость...

– Почему?
– не понял Андрей.

– Без Саши Квятковского у нее не было жизни. И даже ребенок не радовал. Я знаю, я ее видела дважды после Сашиного ареста. Поэтому она шла на все, она отстреливалась, она готова была погибнуть...

– Но ведь с нею вместе погибло дело.

– Да. Но... Это очень глубоко женское, и ты, может быть, не поймешь...

– Пойму.

– Это даже не радость, а какая-то, наверно, бессознательная тяга: соединиться с ним. Понимаешь?
– Он обнял ее.
– Под одну крышу. Пускай даже это крыша крепости.

И каждый день теперь значил не только приближение казни тирана, но и спасенье друзей. К концу месяца Степан набрал все-таки динамита почти девять пудов. Теперь уж и Кибальчич, ученый взрывальщик, изучивший Зимний дворец по книгам и определивший нужный заряд математически, сказал: довольно. Андрей передал Степану шнур и трубку с особым, медленно горящим составом. На его горенье, как сказал Кибальчич, должно уйти двадцать минут.

– Успеешь за двадцать минут уйти?
– допытывался Андрей.

– Успею! Как раз рихтих, аккурат, как немцы говорят.
– Степан был возбужден и даже весел в последние дни. Теперь уж и он стремился к концу.
– Я по часам смотрел. До Адмиралтейской площади, вот до тебя, где стоишь, ровно шестнадцать минут.

С тридцатого января каждый день ждали взрыва. Нужно было совпадение двух условий: чтобы царь находился в столовой и чтобы в эту минуту в подвале не было людей. Царь приходил обедать около шести, иногда чуть раньше, чуть позже. Андрей обязан был ежедневно дежурить на площади с четверти седьмого и ждать Степана. Начались дни последнего напряжения. Нужные условия никак не совпадали. Андрей замучился ждать, а на Степана было тяжко смотреть. Веселость его давно пропала. Он подходил мрачный, бурчал: "Нельзя было" или "Никак не готово", и Андрей не решался спрашивать: почему? Так длилось неделю, до пятого февраля.