— Скажите, пожалуйста, — обратился ко мне профессор, когда плоты отплыли, — вы не встречали в Иркутске Томазяна? Помните, следователя.

— Встречал.

Сказав это, я сразу вспомнил о письме, полученном следователем перед отъездом из гостиницы. Тогда мне бросилось в глаза, что адрес на конверте написан как будто знакомым почерком, а сейчас мне показалось, что этот почерк принадлежал Аркадию Михайловичу.

— Давно вы видели Томазяна? — поинтересовался профессор.

— Вчера, перед тем как вылетел сюда. Он был на заседании совета. А что?

— Ничего, — ответил как будто в некотором смущении он. — Ничего… просто вспомнил.

Теперь меня охватила уверенность, что спешное письмо было от профессора Довгалюка. Почему же Томазян ничего не сказал мне о содержании этого письма?

Лида еще и еще расспрашивала меня о сессии, о докладе Макаренко и выступлениях членов совета. Она требовала от меня чуть ли не стенографического отчета, но я, разумеется, не был способен на такую точность и, почувствовав, что уже начинаю кое-что выдумывать, постарался перевести разговор на другую тему.

Вдали появились подвижные огоньки: это в третий раз к литостату приближались плоты, чтобы забрать последнюю партию. Возле нас вдруг очутился техник Гмыря. Он был радостно возбужден.

— Телефон работает! — крикнул он, обращаясь ко мне.

— Как — работает? — удивился Аркадий Михайлович.

— Простите, но приблизительно за час до прибытия плотов телефонная связь была прервана.

— И вы мне не сказали? — с укоризной проговорил профессор. — Неужели вы думали, что я испугаюсь?

— Простите… Лидия Дмитриевна, вас просит к телефону Макаренко.

Лида вспыхнула.

— Иду, — сказала она и соскочила с литостата в воду.

— Вы напрасно на меня сердитесь, — виновато сказал профессору Гмыря. — Я об этом никому не говорил. Я вынужден был придумывать свои разговоры по телефону. Вы ведь сами видели, как это поддерживало людей.

— Нет, я не сержусь. Вы молодец! Охотно пожму вам, голубчик, обе руки.

На этот раз к нам приплыли только два плота. Догадова не было. Как оказалось, он, собрав тех, кто не в силах был идти по воде, посадил их на третий плот, прикрепился к танкоходу и повел плот к выходу из шахты.

Приход двух плотов вместо трех значительно менял наше положение. Два плота не могли забрать всех людей. Небольшая группа должна была остаться в штольне и ожидать следующего рейса нашего «флота».

Безусловно оставались техник Гмыря, бригадир машинистов на литостатах Набокин и я. На то же самое претендовали Аркадий Михайлович и Тарас, но после короткого спора согласились ехать.

На плотах оставалось место еще для двоих. Гмыря приказал взять Лиду Шелемеху и одного из часовых возле телефонной будки.

Плоты отошли от литостата. Они задержались у телефонной будки и забрали часовых. Лида почему-то не села на плот. Это нас удивило.

— Упрямый товарищ, — недовольно проговорил Гмыря. — Хочет последней выбраться отсюда.

Поговорив по телефону, Лида вернулась на литостат. Гмыря посмотрел на нее, покачал головой, но ничего не сказал.

Теперь нам стало достаточно просторно, можно было удобно разместиться и спокойно дожидаться паромщиков, как Гмыря называл наших плотовщиков.

На этот раз ждать пришлось очень долго. Усталые техник и бригадир задремали.

— Может быть, и вы поспите? — спросил я Лиду.

— Нет, я не чувствую усталости. Зато, когда выйду на поверхность, вероятно, просто упаду. Меня пробирает какая-то нервная дрожь.

— Может быть, вы замерзли?

— Не думаю. На мне прорезиненный костюм. К тому же здесь душно. Вы чувствуете, как воздух насыщен паром?

Мы долго сидели молча. По времени за нами должны были вот-вот приехать, но ни один плавучий огонек не появлялся. Вокруг царила гнетущая, ничем не нарушаемая тишина.

Вдруг Лида и я вздрогнули, Гмыря сразу проснулся: где-то далеко грохнул взрыв, за ним другой, под сводом нашей пещеры прокатилось оглушительное эхо.

Что это могло быть?

— Вы вспоминаете? — нерешительно проговорила, глядя на техника, Лида.

— Что-то подобное мы слышали, когда случилась катастрофа, — ответил он. — Только тогда было не так громко…

Снова над подземным озером-штольней воцарилась тревожная тишина.