– Дядя Гастон, - сказала я, словно узнав его.

– Еще кадет, - сказала Tante Матильда.
– Он всегда хотел стать моряком. С малых лет.

– Ой, я тоже, - сказала я.
– Именно этого я и хотела.

Селеста, которая, зевая, потягивала вино, удивленно подняла бровь. Франсуаза приоткрыла рот, нитка слюны тянулась от верхних зубов к нижней губе. Дядя Ксавьер рассмеялся.

– Стать моряком?
– переспросила Tante Матильда таким тоном, будто я призналась на людях, что мои жизненные амбиции не шли дальше карьеры уличной проститутки - "четыре позы за один час".

– Видишь, - сказал дядя Ксавьер.
– Это семейное.
– Но три женщины смотрели на меня как на человека, отпустившего непристойную и безвкусную шутку.

Позже, когда все потянулись спать, Tante Матильда проводила меня наверх.

– У тебя есть все необходимое?
– спросила она.

– Да, благодарю. Все.

Она немного помедлила около моей двери.

– Спокойной ночи, - сказала я.

Она была самым совершенным и безупречным человеком: все в ней было на месте, ни складочки, ни выбившейся пряди волос, ни лишнего движения. Место, занимаемое ею в пространстве, напоминала маленькую квадратную крепость. Ни на дюйм она не выходила за пределы этой крепости. То, что она называла словом "я", содержалось в строжайших рамках.

– Ты, конечно, понимаешь, - сказала она, - что твой дядя Ксавьер испытывал...
– она пожала плечами, подбирая подходящее слово, - ... как бы это выразиться?.. сентиментальную привязанность к твоей матери.

– Да, - сказала я.
– Это я поняла.

– Но не более того, - твердо сказала она, словно ожидая, что я стану ей перечить.
– Ничего другого. Une amitie sentimentale. Только и всего.

– Да, - сказала я. Последовала длинная пауза. Считая разговор законченным, я снова сказала "спокойной ночи".

– Во всяком случае, с его стороны, - продолжала она.
– С её же... она снова пожала плечами.
– Он хороший человек, мой брат, но не слишком умный. Его всегда тянуло к красивым женщинам. Он так и не понял, что за человек она была.

– А что за человек она была?
– спросила я.

Tante Матильда странно улыбнулась, одними губами.

– Дорогая моя, - сказала она, - ты прожила с ней больше двадцати лет. Ты сама должна знать, какой она была.
– Она покачала головой.
– Бедный Ксавьер. Он так тебя любит.

– Я тоже его люблю, - сказала я. У меня было такое ощущение, словно я иду по тонкому льду: одно непродуманное или поспешное движение, и я камнем уйду под воду.

– Верится с трудом, - холодно заметила она.
– Если ты так его любишь, то почему же ни разу не заехала к нам в гости?

На это у меня ответа не было. Почему я их не навещала? Я не знала.

– Это ещё можно было понять, пока была жива твоя мама - она, ясное дело, не хотела, чтобы ты к нам ездила. Но после её смерти...
– В этой недоговоренности слышался красноречивый презрительный упрек.

Я подумала, не приплести ли сюда загруженность работой, но решила: не стоит. Слишком слабое оправдание. С другой стороны, какие тут могли быть другие объяснения? Мне было не понятно, почему Крис никогда не навещала семью своего отца. Еще более непостижимо было то, что, проведя в детстве столько летних каникул в Ружеарке, она не хотела сюда возвращаться после смерти отца. Я не знала, что и сказать, кроме как извиниться, что и сделала.

– Простите, - сказала я.

Tante Матильда поймала мой взгляд и не отпускала его так долго, что я занервничала. Как будто меня поймали на крючок. Я была вынуждена отвернуться.

– Потребовался несчастный случай, чтобы ты приняла наше гостеприимство?

Я пробормотала очередное извинение.

– Так куда же ты ехала?
– спросила она. Я видела, что сама мысль о том, что я ехала во Францию и не дала им знать, была для неё оскорбительна. Я была с ней согласна. Может, подумала я, соврать, как соврала мне Крис, и сказать, что как раз ехала к ним, но теперь это выглядело бы слишком неправдоподобно.

– По делам, - сказала я, пряча глаза.

Она кивнула.

– Что ж, по крайней мере, мы обе знаем, как себя вести.

– Да, - сказала я, глядя, как она уходит в тень плохо освещенной лестницы. Совершенно бессмысленный ответ: я понятия не имела, как себя вести.

Но ничто, даже этот неприятный разговор на лестнице, не могло помешать мне наслаждаться безупречным счастьем этого дня. Я вошла в свою комнату свою комнату - и долго смотрела в окно, слушая ритмичный стрекот кузнечиков, вдыхая мягкую тьму и густые, тяжелые запахи, исходящие из томящихся по влаге гортаней цветов. Я хотела, чтобы день не кончался. Никогда. Хотела, чтобы он длился и длился. Но он, разумеется, кончился, потому что дни всегда подходят к концу. Даже самые счастливые. Все кончается.