– Ну и над чем ты смеешься?
– спросил дядя Ксавьер.

– Ни над чем, - ответила я.

– Смеешься без повода. Плачешь тоже без повода. Голова у тебя как решето, - перечислял он факты, свидетельствующие о моем неадекватном поведении. Я дважды заметила, как он смотрит на меня немного смущенно, словно уже не верит, что я это я. Он был необыкновенно молчалив. Может быть, подумала я, в конце концов, не так уж и страшно сказать правду. Больше всего я боялась признаться дяде Ксавьеру, что Крис мертва. Это необходимо было сделать до отъезда, причем сделать самой, глядя ему в лицо. Это был мой долг перед ним, причем долг не единственный. Но как же мне этого не хотелось делать! Я представляла, какой болью наполнятся его глаза, когда он увидит всю громаду моего предательства.

Потом дядя Ксавьер взял бутылку коньяку и увел Гастона в комнату, где обычно решались дела, связанные с фермой.

– Надо потолковать, - сказал он.
– Есть дело. Пошли выпьем.

Франсуаза мыла посуду, а я вытирала.

– Я тебя уже несколько дней не видела, - смущенно сказала она.
– Тебя все время нет.

Она обиделась, что я про неё забыла. Я извинилась.

– Может, съездим завтра в Фижеак, - предложила она.

– Только не завтра, - ответила я.

– М-м, может, тогда на следующей неделе?
– робко спросила она.

Ей так хотелось взять меня в Фижеак. Я и забыла, что играю роль её очаровательной, разъезжающей по всему свету, удачливой кузины. Забыла, что значила для неё Крис.

– Я бы с удовольствием, - сказала я, - но в воскресенье я уезжаю.

– Вот как, - она быстро поправила очки, чтобы спрятать лицо за поднятой рукой.

– В воскресенье?
– переспросила Селеста, которая принесла со стола тарелки и уловила последние слова.
– Ты слышала, maman? Мари-Кристин говорит, что уезжает в воскресенье.

Tante Матильда, которая наверху утихомиривала разбуянившихся Ричарда и Бригама, закрыла за собой дверь кухни.

– В воскресенье? Что ж, очень жаль.

– Мне тоже жаль, - ответила я по всем нормам вежливости.
– Но пора на работу.

– Ну да, разумеется, - сказала она.
– Ты им звонила?

– Кому?
– я не поняла, кого она имеет в виду.

– На работу. В свою кампанию.

– А-а, - я смутилась, но быстро взяла себя в руки.
– Да, звонила, из города.

– Странно, что у тебя нет мобильника, - сказала Селеста.

– Почему, есть, - сказала я.
– В Англии. Даже две штуки.

Меня уже тошнило от всей этой скучной, бессмысленной лжи.

Назавтра Гастон разбудил меня рано утром.

– Последний день, - сказал он, пока я одевалась, чтобы незаметно проскользнуть в свою комнату.
– Нет, не последний, - сам себе возразил он.
– Будут и другие. Сотни других.

И все равно мы невольно думали об этом как об окончательном приговоре, и это было невыносимо. Утро выдалось грустное, суетливое и бесполезное. Мне никак не удавалось побыть с ним. Он был уже далеко, уже вдыхал запах соли и ветра. Мы не могли придумать, что ещё сказать друг другу. Он принялся повторять все заново - планы, обещания, как будто благодаря этим повторам они будут звучать более реалистично. На меня напало оцепенение, когда в полдень он направился к нанятой машине со своими двумя чемоданами.

Проводить его вышла вся семья. Я поцеловала его в щеку, отстраненно, будто он мало знакомый мне человек, с которым я давно потеряла связь. Дядя Ксавьер крепко прижал его к груди и долго не отпускал, потом стал ворчать, что он из-за нас опоздает. Мы махали на прощание машине, но он сделал небрежный жест рукой и ни разу не оглянулся.

День раскалился. Я вернулась в дом, двигаясь с чрезвычайной осторожностью, словно боясь что-нибудь сломать. Пошла к себе в комнату и легла на кровать, уставясь в потолок, который изучила уже до мельчайших деталей. До чего я равнодушна, подумала я. Вот уже и лица его не помню. Сколько ни пыталась я восстановить его в памяти - а я не оставляла попыток - перед глазами у меня все время всплывал дядя Ксавьер. Потом я приняла ванну - от нечего делать, чтобы отвлечься. На всем лежал отпечаток пустоты, нереальности. Ванна, казалось, парила в открытом космосе. Пять дней сплошного безумия, всепоглощающей страсти подействовали на меня как заклятие, со мной происходило что-то странное. Я словно выздоравливала от долгой, изматывающей болезни, как будто я так долго болела, что позабыла, как что выглядит. Ноги дрожали, а голова была легкой, как после высокой температуры, когда все вокруг кажется странным и удивительно красивым. Я целую вечность пролежала в воде, разглядывая кусок блестящего бирюзового мыла. Я терла губкой одну и ту же коленку, снова и снова, потому что она была такой приятной, моя мочалка. Меня захватили очень странные, новые чувства. Я заботливо вытерла и присыпала пудрой свое тело. Я обращалась с ним ужасно бережно, потому что оно было живым в этом странном мире.

Проснулась я после десяти. Оставшееся утро я потратила на то, чтобы проститься с замком. Ходила вокруг, трогая стены, запоминая каждый камень и цвет, заучивая, цветы, пустившие корни в расщелинах, норки, где прячутся ящерицы. Я сделала полный обход по внешнему периметру. Прошла по всем тропкам и полянам. Бродила по комнатам, мысленно фотографируя их, будто мои веки - затворы фотоаппарата.

– Что ты делаешь?
– спросил дядя Ксавьер. Я подпрыгнула. В банкетном зале с его гигантскими столами и двумя сводчатыми каминами стояла такая густая тень, что я его не заметила.

– Прощаюсь.

В сумраке он был настолько похож на Гастона, что некоторые мускулы моего тела дали о себе знать. А может, Гастон был так похож на дядю Ксавьера, и все было как раз наоборот? Может, я все это сделала, чтобы заменить одного другим, и это была чистой воды мысленная проекция?

Он фыркнул.

– В каком смысле "прощаешься"?

– Я уезжаю в воскресенье.

– Ну да, так ты же вернешься, - он не спрашивал, а утверждал. Вернешься же. И очень скоро.

Я молчала.