Шрифт:
1 января – Новый год, День обновления.
24 апреля – Пасхальный понедельник.
1 мая – День Весны.
8 мая – День Освобождения от фашизма.
5 июля – День славянских апостолов Св. Кирилла и Мефодия.
6 июля – День Яна Гуса.
7 июля – День короля (годовщина учреждения монархии в 1988 г.)
17 октября – День Свободы и Независимости.
24 декабря – Рождественский Сочельник.
25, 26 декабря – Рождество.
В эти дни предприятия и учреждения закрыты (в сочельник – с обеда).»
– Ни фига себе заявочки… Ты знал про это?!
– Ну… В очень общих чертах… Пока в посольстве вот не побывал, – как-то и не интересовался особенно… Да-а-а… Это просто в голове не укладывается. Я слышал только, что они с Израилем очень сильно против арабов дружат и Мельницкий Ребе туда переехал со всем своим хозяйством. Ну, блин…
– А ты говоришь – тридцать тысяч. Пыль на сапогах, и то дороже стоит.
– Нет, это же надо, – Андрей с сердцем захлопнул крышку компьютера, вскочил и заходил по комнате. – Каких-то полтора десятилетия…
– Ну да. Каких-то… Жизнь целая, Андрюшенька. Наша жизнь…
– Так и я же об этом, Танечка! – почти закричал Корабельщиков. – Ты посмотри, что у них… А тут…
– Андрей, успокойся. Мы совсем неплохо живем…
– Мы-то неплохо. А все остальные?!
– Всех не перебреешь. Это во-первых. Каждый своим делом занят. И у каждого своя судьба. Нам их ситуацию даже не примерить, не то что…
– Я знаю. Так хочется…
– Давай попросим политубежища, – усмехнулась Татьяна. – После конференции.
– Не самая плохая мысль, кстати. Кое-кто из «сумленных беларусов» там не первый год пасется… Как бы это выбраться туда, чтоб взглянуть одним глазком?
– Поработаем на Юлиуса – попроси, чтобы премировал тебя турпоездкой.
– Я – да. А ты?
– У меня хватает забот. Расскажешь, а я послушаю… Все, Андрюша. Мне еще кучу контрольных проверить надо…
Потом была конференция, высокие гости, комплименты Юлиуса и его плохо скрываемая радость по поводу того, что не пришлось расходовать собственный бюджет на Андреево мероприятие. И была поздравительная телеграмма за подписью самого Майзеля. Что само по себе выглядело не менее странно, чем все предварявшие эту телеграмму события, вместе взятые, – еще и потому, что зачитывал ее чешский посол собственной персоной, прибывший в смокинге и со свитой, полагающейся при официальном визите в президентский дворец. Корабельщикова сложно было удивить протокольной помпезностью – он сподобился получить аудиенцию у понтифика в компании с Юлиусом и еще несколькими членами Лиги около года назад, а на приемах, устраивавшихся главами государств по случаю проводимых Лигой мероприятий, он бывал и вовсе несметное количество раз. Однако в этот день все было иначе: не преподобный Юлиус и не главный жертвователь Лиги, сэр Мозес Гирстайн, поглощали внимание присутствующих очно и заочно, а сам Андрей… Это было чрезвычайно приятно, хотя хлопотно и несколько утомительно. Единственное объяснение, которое приходило Андрею в голову в связи со столь пристальным вниманием самого Майзеля к его скромной персоне, – тот факт, что владелец «Golem Interworld» выделил на забавы участников конференции без малого тридцать тысяч долларов.
АУГСХАЙМ. МАРТ
Корабельщиков сидел в огромной приемной перед кабинетом Брудермайера, которая по совместительству выполняла роль зала для совещаний, если Попечительский совет Лиги собирался в расширенном составе, и просматривал газеты. Наконец, дверь открылась, и на пороге появились окруженные сотрудниками Лиги преподобный Юлиус и Даниэль Майзель собственной персоной. Увидев Андрея, поднявшегося навстречу вошедшим, Майзель легонько отстранил что-то втолковывавшего ему Брудермайера, раздвинул плечом свиту и шагнул к Корабельщикову. В следующую секунду Андрей едва устоял на ногах, потому что Майзель сказал на чистейшем русском языке:
– Дюхон, черт тебя подери, если б ты знал, как я рад видеть твою опупевшую рожицу! – Майзель взял его ладонь в обе руки и стиснул так, что Корабельщиков чуть не вскрикнул. – Я просто годы провел в мечтах увидеть у тебя именно такую вот морду лица, – он заговорщически подмигнул Андрею. – Мы с тобой попозже оттянемся на предмет воспоминаний, а сейчас сделай вид, что все чик-чак, добро?
Андрей знал, что это невозможно. Человек, которого он видел перед собой, абсолютно не был ему знаком. Корабельщиков мог поклясться, что никогда не видел господина Майзеля и первый в жизни раз слышит его голос. Но интонации, эти переходы на высокие тона в конце каждой фразы, эти словечки, особенно – «Дюхон»! «Чик-чак», «морда лица»… Только один человек мог сказать такое и так – Данька Бернштейн, его одноклассник, а потом и однокурсник по Институту радиоэлектроники, уехавший в Штаты много лет назад и вскоре пропавший там безо всякого следа…
Но человек, стоящий перед ним, ни в коем случае не был его пропавшим приятелем. Майзель был много выше – даже выше Андрея, явно далеко за метр девяносто, шире в плечах и тоньше в талии. И одет он был во что-то непонятное – высокие полуботинки, узкие брюки, не то пиджак, не то плащ поверх спортивной рубашки, плотно обтягивающей мускулатуру на зависть кому угодно, и все это по цвету и по виду напоминало оружейный металл. А при каждом движении шло как будто волнами, словно и в самом деле было жидким металлом. Или чешуей. Что за чертовщина, подумал Корабельщиков, а глаза-то… Ни черты лица, ни телосложение, ни манера двигаться – ничего в этом человеке даже отдаленно не напоминало Даньку Бернштейна. Он был не больше похож на Даньку, чем Андрей – на Будду.
Андрей понял, что решить эту проблему без посторонней помощи ему – во всяком случае, немедленно – не удастся. И он сделал лучшее, что мог – заговорщически подмигнул Майзелю в ответ…
Дальше уже стало полегче. Их представили друг другу, Андрея назвали надеждой и опорой межнационального диалога в Беларуси, что, естественно, было весьма смелой гиперболой. Майзель отреагировал благожелательной улыбкой, полной скрытого обаяния буржуазии. Фандрайзинг [5] проходил без сучка, без задоринки, и закончился даже лучше, чем ожидал преподобный Юлиус, – не дослушав окончания длинного списка свершений и побед Лиги, Майзель похлопал Брудермайера по плечу и улыбнулся: