— Сядь, — сказал он.

Она пожала плечами, взяла новую сигарету и зажигалку и отошла к двери спальни.

— Садись, — заорал Колльберг.

Она вздрогнула и посмотрела на него. В ее больших темных глазах блеснула ненависть. Все же она подошла поближе и села в кресло напротив него. Она сидела, неестественно выпрямившись и упираясь руками в бедра. В одной руке она держали зажигалку, в другой — незажженную сигарету.

— Карты на стол. — Сказав это, Колльберг смущенно посмотрел на коричневый конверт и подумал, что очень неудачно выразился.

— Прекрасно, — произнесла она кристально звонким голосом. — Только у меня нет никаких карт.

— Зато у меня есть.

— Ну?

— В прошлый раз мы были не до конца честными с тобой.

Она нахмурила густые темные брови.

— Относительно чего?

— Относительно разного. Но прежде я хочу спросить, известно ли тебе, что Оке делал в том автобусе.

— Нет, нет и еще раз нет, не имею понятия.

— Мы тоже, — заметил Колльберг. Он помолчал и со вздохом сказал: — Оке обманывал тебя.

Она мгновенно отреагировала. Ее глаза заблестели. Она сжала кулаки. Крошки табака из смятой сигареты просыпались на брюки.

— Как ты смеешь так говорить!

— Но это правда. Оке не был на службе ни в тот понедельник, когда его убили, ни в субботу. У него было много отгулов в октябре и в первые две недели ноября.

Она молча глядела на него.

— Таковы факты, — сказал Колльберг. — И второе, что я хотел бы знать: имел ли он привычку носить при себе пистолет, когда не был на службе?

Прошла почти минута, прежде чем она ответила.

— Убирайся к чертям и прекрати мучить меня своей манерой допроса. Почему сюда не приходит сам руководитель расследования Мартин Бек, собственной персоной?

Колльберг закусил губу.

— Ты много плакала.

— Нет. У меня нет привычки плакать.

— В таком случае ответь мне. Мы должны помогать друг другу.

— В чем?

— В том, чтобы схватить того, кто убил его. И тех, остальных.

— Зачем? — Минуту она сидела молча. Потом сказала так тихо, что он едва слышал ее: — Месть. Конечно, почему бы и нет. Отомстить.

— Он брал с собой пистолет?

— Да. Во всяком случае, часто.

— Почему?

— А почему бы Оке было не брать его с собой? В конце-то концов оказалось ведь, что пистолет был ему нужен. Разве не так?

Колльберг не ответил.

— Хотя ему это и не помогло, — добавила она.

Колльберг снова промолчал.

— Я любила Оке. — Она сказала это звонким и уверенным голосом, глядя в какую-то точку над головой Колльберга.

— Оса?

— Да.

— Так значит, он часто уходил из дому. Ты не знаешь, чем он занимался, мы тоже. Как ты думаешь, у него мог быть кто-то еще? Какая-нибудь женщина?

— Нет.

— Ты этого не допускаешь?

— Я знаю.

— Откуда ты можешь знать об этом?

— Это никого не касается, кроме меня. Я знаю. — Она внезапно с изумлением посмотрела ему прямо в глаза. — Вы что же, считаете, что у него была любовница?

— Да. Мы вынуждены учитывать такую возможность.

— Ну, так можете перестать ее учитывать. Это абсолютно исключено.

— Почему?

— Я уже сказала, что это никого не касается.

Колльберг забарабанил костяшками пальцев по столу.

— Ты уверена?

— Да. Абсолютно.

Он снова сделал глубокий вдох, как перед стартом.

— Оке интересовался фотографией?

— Да. Она была его единственным хобби с тех пор, как он перестал играть в футбол. Он имел три фотоаппарата. Увеличитель стоит на крышке унитаза. В ванной. У него была там темная комната, — Она с удивлением посмотрела на Колльберга. — А почему ты спрашиваешь об этом?

Он подвинул к ней конверт. Она положила зажигалку и дрожащими руками вынула из конверта фотографии. Посмотрела на первую из них и лицо ее стало пунцовым.

— Где… где ты взял что?

— Они лежали и его письменном столе в Вестберге.

— Что? В письменном столе? — Она прикрыла глаза и неожиданно спросила: — Кто из вас видел их? Все?

— Только три человека.

— Кто?

— Мартин, я и моя жена.

— Гюн?

— Да.

— Зачем ты показал ей?

— Потому что должен был прийти сюда. Я хотел, чтобы она знала, как ты выглядишь.

— Как я выгляжу? Ну и как же мы выглядим? Оке и…

— Оке мертв, — почти беззвучно произнес Колльберг.