Шрифт:
— Я буду молиться за тебя там, на небесах, — сказал он Юну.
— Повернись!
Мариан повиновался, казалось, что его лицо излучает свет.
— Повтори-ка!
— Я буду за тебя молиться, — повторил Мариан.
Тяжелый сапог со страшной силой ударил его в пах. Мариан упал на колени, корчась от боли, но продолжал улыбаться Юпу.
— Ты — орудие божье, — прошептал он. — Вы слабых превращаете в героев, врагов — в братьев. Ты — орудие божье, Юп Рихтер, я буду за тебя молиться…
— Я — орудие смерти! Слышишь ты, вонючий, вшивый ясновидец, — заорал Юп, выходя из себя от слов и улыбки Мариана.
Он бил сапогами по лицу и тощему телу ксендза, ломая ему ребра. Он топтал беднягу до тех пор, пока Мариан Влеклинский не превратился в кровавое месиво. Несчастный избавился от пыток в одиннадцатом блоке.
Но Рихтеру не удалось стереть с разбитого лица Мариана радостную улыбку победителя. Юп визгливо ругался, видя, что, несмотря на разорванную щеку, расплющенный нос и разбитые губы, покойник улыбается. Эта улыбка будет преследовать его несколько недель, пока он в свою очередь не познакомится со страшной действительностью Освенцима.
Подошел эсэсовец.
— Эй, Юп, чего так разозлился?
— Готов! — с сожалением произнес Юп. — А я собирался проучить его в одиннадцатом блоке. Это был ксендз…
— Почему же не довел до блока?
— Он обозлил меня, — еще не отдышавшись, сообщил Юп. — Эта свинья обозвала меня орудием божьим!
Эсэсовец так и затрясся от смеха.
— О! Это стоит рассказать! Юп Рихтер — орудие божье! — Он поспешил к приятелям.
Беглецы слышали вой сирен, затем наступила тишина. Они не могли знать, что поиск велся в другом месте. Там, где работала команда, в которую их вписал Рихтер.
Была глубокая ночь, когда до них донеслись грубые голоса и лай собак. Собаки были страшнее всего, но их обоняние в лагере притуплялось. Стереотипный запах нищеты, голода, несчастий и грязи исходил от каждого заключенного. Собаки озлобленно лаяли, рвались с привязи и хватали заключенных за ноги, иногда по приказу хозяина перегрызали им глотки.
Но ни эсэсовцы, ни собаки не искали беглецов на насыпи в карьере. Им по душе был запах крови, а не запах экскрементов.
Медленно тянулись минуты,
— Мне нужны двадцать человек. Прежде чем повесить, я собственноручно выколю им глаза, вырежу языки, — бесновался Грабнер.
— Рихтер, отбери эту сволочь.
— Не нужно! — раздался твердый голос.
Один из заключенных вышел вперед. Стояла мертвая тишина. Здесь еще не было ни одного случая, чтобы пленный на поверке осмелился произнести слово…
Грабнер в ярости бросился к нему и изо всех сил ударил по ногам.
— Прежде чем повесить, я отрежу тебе уши и распорю живот, — бушевал он.
— Я тоже иду добровольно, — следующий вышел вперед.
— И я…
— И я…
Вслед за словами — решительный шаг вперед. Вначале вышли те, кто жил в одном отсеке с Янушем, затем весь восемнадцатый блок и, наконец, весь лагерь.
Вперед шагнули тысячи людей, замерли, высоко подняв головы. В их глазах была такая сила, которую не сломить никакой смерти.
Грабнер опешил. От гнева? Или от изумления перед этим неслыханным мужеством?
— На работу! — закричал он. — Команда, вперед, бегом…
В этот день у кухни никто не стоял…
Прошлую ночь Рихтер не слал. Широко открытыми глазами он уставился в темноту. Всюду чудился ему улыбавшийся Мариан. Он почувствовал дух Мариана, когда увидел, как решительно выходили заключенные из строя. Он не сводил глаз с команд, уходивших в тот день на работу. Пленники, выпрямив спины, твердо шагали, словно тайные силы вдохнули в них бодрость.
Он направился в женский лагерь. Уж там-то он отыграется.
Но когда дошел до места, где убил Мариана, задрожал и остановился.
В сером полумраке раннего утра перед ним встала скелетоподобная тень Мариана, и он снова услыхал: «Ты — орудие божье, Юп Рихтер!»
— Каналья, проклятая вонючая свинья. Я уничтожу весь сброд! Всех… — заорал Рихтер и бросился бежать к своей конторке.
В конторке он выхватил из кармана платок и развязал его. Задрожал, увидев деньги, и вдруг вспомнил того, о ком когда-то говорил учитель в школе. О простом парне, по имени Христос.
В следующую ночь было тихо. Янушу пришлось выдержать упорную борьбу с нетерпеливым Генеком. Лежать было тяжело. Все тело отекло и нестерпимо болело. Страшно хотелось пить. Хлеба они. захватили достаточно, а воды не хватило. В горле пересохло, язык и губы распухли. Теперь они поняли, какие муки претерпели Казимир и Тадеуш.