Редкостно ласковая зверюшка. Но назрела необходимость что-то делать с охраной. И я обратился к моему чучельнику.

Он столько раз чинил моего коня, что новый вызов во дворец не произвёл на него особого впечатления. Только и сказал, когда явился:

— Что, государь, опять у лошадки копыта стёрлись?

— Жак, — говорю, — волков в столичных пригородах давно стреляли?

— Зимой, — отвечает. — Чай, собачек желаете завести, ваше величество? Навроде лошадки?

Душевнейший мужик, и мысли ловит на лету. Славный слуга — все бы такими были.

— Да, — говорю, — Жак. Сделай мне собачек. Лошадке под стать. За каждую — по тридцать червонцев, а нужно мне штук пять. Волчьи шкуры ведь у тебя есть? Ну вот, только не забывай про кости.

— Помню, — говорит. — Как не помнить. Всё будет в наилучшем виде.

— А вот теперь, — говорю, — старина, слушай очень внимательно. Ничего не бойся, ничему не удивляйся. Я желаю…

Я ещё ничего не сказал — он побледнел и передёрнулся. И в паузу вставил:

— Я, прости Господи, покойных дворян-то прежде… В смысле, я всё больше — по зверю, по птице…

Рассмешил меня. Умён — на ходу подмётки рвёт.

— Ну что ты, — говорю, — Жак. Чучела из гвардии набивать — это даже для меня чересчур. Мы с тобой сделаем иначе. Только это дело тайное, государева служба, о нём молчи, а за работу получишь дворянство. Если, конечно, согласишься и не струсишь.

И при этих словах он чуть на пол не сел — и грохнулся на колени.

— Да я вам, ваше величество, всей душой!

Ну да. За такой куш можно из кого угодно чучело набить. На чучельника я вполне полагался — за деньги, которые я ему платил, он был вполне предан. Жизнь бы я ему не доверил, а дела — почему бы и нет?..

И волков он мне сделал сам. Хорошо, качественно. Этакие исчадья ада с клычищами в палец. Они меня очень удобно сопровождали, когда приходилось принимать неприятных гостей, но против мечей, конечно, оказались слабоваты. Молесборники. Тех, что защитили бы против мечей, мы сделали вместе.

Я в сопровождении Агнессы сходил на кладбище Чистых Душ, ко рву, куда швыряли всякого рода отщепенцев без роду и племени, безымянных нищих и казнённых преступников. Памятное местечко! Душу, конечно, мне разбередило, я даже помолился за них обоих — за Нэда, чьё тело лежало где-то здесь, и за моего бедного Нарцисса. Тоскливо было, да, но чувства чувствами, а дело делом.

Я поднял несколько хороших скелетов, мужских, без изъянов, покрупнее, увёл их во дворец, а там уложил снова. И мы с Жаком немножко их усовершенствовали.

Ободрали с костей остатки плоти. Обмотали кости конечностей соломой и тряпками, поплотнее. В грудные клетки всунули мешки с песком. А потом одели этих кадавров в доспехи. И я снова их поднял.

Старинные тяжёлые доспехи сейчас уже никто не носил. Но мои предки их и не выбрасывали — память о героическом прошлом. Так что этот металлический хлам валялся во множестве в оружейной палате и прилегающих галереях — самых разных размеров, форм и эпох, на любой вкус. И мы сделали из них рыцарей.

Всякому ведь понятно, что скелеты — лёгкие, сравнительно непрочные. Ударь, даже не мечом, а палкой, — он уже и рассыпался. А моя железная гвардия, новенькая, — совсем другое дело. Они не люди, тяжести доспехов не чувствуют, железо их не стесняет — движутся со скоростью бойца в камзоле и штанах. Сплошная броня — руби его мечом, коли копьём, даже камень из катапульты не причинит такому особого ущерба. С тяжёлыми мечами. В шлемах с плюмажами. А под открытым забралом — полированный череп. Разве не прелесть?

Для них пришлось набить чучела лошадей в лошадиной броне. Сперва таких гвардейцев у меня было четверо — всё-таки делать их было долго и кропотливо. На первое время хватило, но постепенно я хотел довести их число до двадцати. Этак к зиме. Жак получил дворянство и забыл о принципах: теперь он сам собирал кости и приводил их в порядок, готовя к моим чарам.

Я думаю, через некоторое время он бы набил и чучело из дворянина, если бы я приказал. Притерпелся. Удивительно, на что способен человек за деньги…

А лето между тем продолжалось. И во дворце пахло гарью пожаров. Леса горели, болота горели, деревни горели…

Неумершие страдали от жары не меньше живых: холод — их родная стихия, а жара, похоже, совмещается в их разуме с адским пеклом. Оскар, всегда раньше накрахмаленный и застёгнутый на все пуговицы пижон, приходил ко мне в батистовой рубахе и без камзола. Садился на подоконник, как плебей, надеясь на струйку свежего воздуха, но воздух стоял неподвижно, как затхлая вода. Младшие рассаживались по каменным плитам, хранившим некую память о прохладе, готовые просто растянуться на полу.