На эти насмешки Ткачук сдержанно ответил:

— Дайте только срок.

Ткачук приучал их ложиться. Он говорил: «Лежать, лежать». Разливай

сразу ложился, а дворняги стояли, не понимая команды. Ткачук брал собаку

правой рукой за передние лапы и вытягивал их по земле вперёд, а левой

рукой слегка нажимал на спину и приговаривал: «Лежать... лежать...» Собаки

ложились.

После тренировки Ткачук распряг собак и пустил их в загончик,

сделанный из прутьев. Потом налил им в корыто супу и покрошил маленькими

кусочками варёную конину. Собаки бросились к кормушке и, ворча, торопливо

стали глотать кусочки мяса. Ткачук ухмыльнулся:

— Ничего. Привыкнут в одной кормушке есть и в упряжке дружнее ходить

будут.

Облокотившись на плетёный заборчик, солдаты весело переговаривались:

— Автомобильно-собачья самоходка! Ты у нас, Иван Тимофеевич, как

настоящий цирковой артист-дрессировщик.

А один из товарищей заметил:

— Здесь вам не цирк... Как трахнет снарядом, так и разбежится куда

попало вся четвероногая команда.

— Не разбежится, — заверил Ткачук.

Вскоре ефрейтора Ткачука послали в полк, а через два дня я услышал о

его новом подвиге.

...Попал Ткачук в третью роту, где не было вожатых-санитаров. Рота

сидела в окопах, в обороне. Для раненых была сделана землянка, от которой

шли ходы сообщения к главной траншее. По траншее и ходам сообщения

санитары-носильщики доставляли раненых в землянку, а оттуда отправляли их

на батальонный медицинский пункт. Местность была открытая, противник сидел

на командных высотах, и поэтому раненых из роты эвакуировали только в

ночное время.

Ткачук со своей упряжкой пришёл в роту тоже ночью и сразу же выкопал

в траншее для каждой собаки нишу. Они залезли туда и сидели, как в норах:

надёжное укрытие от снарядов. После этого Ткачук прикорнул немного, а

когда рассвело, стал обозревать местность: нет-нет да и выглянет из

траншеи и посмотрит то в тыл, а то в сторону противника. Подошёл к нему

санинструктор старшина Вилков и строго предупредил:

— Товарищ ефрейтор, чего голову выставляете? Подсекут снайперы.

— Местность изучаю, товарищ старшина, путь эвакуации и систему огня

противника.

— Ишь ты, систему огня... — усмехнулся старшина. — Всё равно днём

никуда не сунешься. Как трахнет снарядом или миной, так всю твою собачью

систему в пух и прах разнесёт.

Старшина Вилков был опытным санинструктором, но собачьей упряжкой

пренебрегал. Он даже командиру роты сказал:

«И зачем только нам собак прислали? Псиной воняет, а как залают —

демаскировать будут. Без них обходились...»

А командир роты капитан Тихомиров уклончиво ответил:

«Пусть их. Может, пригодятся».

Часов в двенадцать дня к санитару-вожаку подбежал посыльный и тихо,

но тревожно сказал:

— Ефрейтор Ткачук, к старшине в землянку. Живо!

Пригибаясь, Ткачук побежал по траншее. В землянке на носилках лежал

капитан Тихомиров. Гимнастёрка в крови, грудь забинтована. Лицо бледное,

нос заострился. Дышал тяжело, с хрипами. Глаза закрыты.

Заместитель командира роты старший лейтенант Костерин сказал Ткачуку:

— Товарищ ефрейтор, капитан ранен тяжело — в грудь. Дотемна ждать

нельзя. Нужна срочная операция. Может, вывезете его на своей самоходке до

санвзвода?

— Попробую, — ответил Ткачук и подумал: «Всё как на ладони видно.

Трудно будет проскочить...»

Старший лейтенант угадал сомнения ефрейтора:

— Не бойтесь. Вас прикроют огнём наши пулемётчики и батареи. Я

договорился с комбатом по телефону.

В это время огонь противника стал затихать. Наступали обеденные часы.

«Это хорошо, — подумал Ткачук, — вот я, может, и проскочу, пока они

обедают...»

Старшина Вилков взглянул на собак с досадой:

— Эх, пеструшки... Демаскировать будут.

— Не беспокойтесь, товарищ старшина, я их замаскирую, — сказал

Ткачук.

Сзади к раме тележки был привьючен мешок, сапёрная лопата, топор и

брезентовое ведро. Ткачук достал из мешка маскхалатики и одел в них собак.