Вернувшись домой, они застали Клаву за сбором чемоданов. Академик в черном костюме пил на кухне чай. Увидев жену с племянником, он поставил стакан, поднялся и поцеловал Аду в щеку.

– Ну вот, дорогие мои, вызывают в Москву на коллегию. Так что три дня поживете тут без меня. Институт оставляю на Шмальца с Аджимундяном, дом – на Клаву, а Алешу – на тебя с Анной Давыдовной. Смотрите, чтобы он у вас не заскучал тут. Кстати, как Эрмитаж?

– В Эрмитаж мы, котик, не попали. По магазинам забегались, устали страшно.

Услыхав про магазины, академик сокрушенно вздохнул:

– О-хо-хо... Деньжищ, поди, просвистала...

– Но, котик, ничего лишнего... Смотри, какой я тебе чудный подарочек купила...

И она достала из сумки пресс-папье, предусмотрительно положенное ею поверх прочих покупок.

– И не ходить же Алеше всю жизнь в твоих обносках...

– Я... я завтра же отдам, – смущенно вмешался Алексей. – Вы мне только скажите, где тут у вас скупка. У меня остались мамины вещи...

– Замолчи немедленно, – сказал академик. – Мы не разоримся, а память о матери ты сохранить должен.

– Тогда я отдам с первой зарплаты, – сказал Алексей настолько твердо, что Всеволоду Ивановичу осталось только пожать плечами и пробормотать:

– Посмотрим... Себя ты, конечно, тоже не забыла? – обратился он к Аде.

– Конечно же нет! – смело ответила она. На самом деле она не так уж часто позволяла себе такое расточительство. Просто выдался удобный случай. Она знала, что при Алексее Сева не начнет стонать и нудно браниться. (Кричать и топать ногами академик позволял себе только в институте, а дома – исключительно на Клаву. Попробовал бы он повысить голос на тещу или жену!)

– Ты бы, котик, лучше порадовался на женушку в обновках. Показать?

– Вернусь – тогда с удовольствием... Только ты уж, пожалуйста, без меня ничего такого больше не покупай.

– Когда выезжаешь?

– За мной зайдет машина. Ты меня проводишь?

– А тебе бы хотелось?

– Конечно, радость моя.

– Ах, я так устала... Может быть, Алеша тебя проводит.

– Но он, наверное, тоже устал. И потом, я же налегке...

– Я готов, – сказал Алексей. После сегодняшнего разговора ему было неловко оставаться с Адой.

– И вот еще что, козлик мой. Клава мне как-то говорила, что давно мечтает покататься на ЗИМе. Может, и ее прокатите, раз уж пошла такая пьянка. Заодно купит маме папирос на вокзале.

– Я куплю, – вызвался Алексей.

– Доставьте Клавочке удовольствие. Клава, скажите же...

И Ада пристально посмотрела на Клаву. Домработница вздрогнула, зажмурилась и сказала:

– Да уж так хочется, Севолод Иваныч! Буду потом подружкам рассказывать, как на машине каталась.

Только успели попить чаю и прожевать бутерброды, как в двери позвонил Борис, личный шофер академика, с поразительно уместной для такой профессии фамилией Руль.

– Пора, Всеволод Иванович.

– Мы, Боря, сегодня с эскортом, если ты не против, – пошутил академик.

– Или! – отреагировал Борис. – Кабриолет большой, просадки не будет. Присели на дорожку.

– Да, чуть не забыла, – поцеловав мужа в щеку, сказала Ада. – Если не трудно, на обратном пути сделайте крюк до «генеральского», купите буженинки полкило.

– Есть! – по-военному ответил Борис и распахнул входную дверь. – Прошу.

Едва на улице хлопнула дверца автомобиля, Ада опрометью кинулась в комнату матери.

– Мам! Голубонька, сделай большой расклад.

– Можно. Святок нет. Четверг. Опять же, луна беременеет – Князев день высвечивает.

– Мне бы знать, он ли?

– Он, он! Кольцо, вода не врут. Огонь в зеркалах его показывал.

– А меня ты трефовой думаешь?

– Окстись, червонная ты, замужняя, да ясная. Достань мои свечи.

Ада открыла шкафчик и сняла с полки две свечи в подсвечниках из козьего рога.

– И колоду новую из шкатулки достань. Потереби, поговори, подумай загаданное, да под задницу положи. Старую на пасьянсы пустим.

Ада уселась на карты и протянула ладони к зажженной свече.

– Мам, а ему ты на пикового ставишь?

– Нет. Он двойной, потаенный, переменчивый. Глаза, заметила, разные? Груб и тонок, добр и зол. Глазами в небо смотрит, а ноги в болоте увязли. Если простенько, по-цыгански, то можно и пикового положить. Но я ж на судьбу смотрю, да и не покровитель он тебе. Кину малую аркану... Ну, тридцать шесть картей, четырех мастей, всю правду про крестового короля, раба Божия... – совсем тихо забормотала над колодой мать, медленно выкладывая карту за картой под второй свечой, только давая Аде сдвигать тонкими нежными пальчиками левой руки. А потом зависла над столом, вся подавшись вперед с непонятным выражением лица.