– В Москву. – Улыбка мгновенно покинула круглое лицо. – Пятьдесят до Кунцева, до Алтуфьевского семьдесят, – на том же выдохе закончила Таня.

– Да ты чего... – начал он, потом махнул рукой: – А, садись, коли не шутишь. С ветерком домчим.

– С ветерком, – повторила Таня. – Спешу я, хороший мой...

В дороге было время обдумать ситуацию. Не смертельно, но хорошего мало. Нет, разумеется, Павел – современный молодой человек, чуждый всяким там средневековым страстям относительно непорочности невесты (тут Таня невесело усмехнулась, вспомнив про шкуру неубитого медведя), но если он будет у нее первым, то сумеет оценить это по достоинству... Сумел бы. Но теперь... Утраченного не вернешь.

Да так ли уж и не вернешь? Вспомни Ангелочка. Эта видавшая виды двадцатидвухлетняя оторвочка с невинными васильковыми глазками и розовой поросячьей кожей, выглядевшая от силы на шестнадцать, краса и гордость Алевтининого цветника, напрочь исчезла после успешного дебюта на ранчо, В ответ на Танин запрос Алевтина рассказала историю весьма интересную и поучительную. Ангелочек, девушка рассудительная и способная видеть перспективу, давно уже присматривала себе надежного жениха, по возможности иностранного или хотя бы иногороднего, никак не связанного с ее нынешней жизнью и работой. В свободные дни и вечера она с этой целью захаживала на концерты, вернисажи, в театры. Очень скоро ей повезло – она познакомилась с Нукзаром, студентом консерватории, жгучим южным красавцем, весьма впрочем скромным и благонравным. Запавший на свежую девчоночью красоту Ангелочка, Нукзар не совладал со своим страстным темпераментом, а наутро, исполненный праведного раскаяния, сделал заспанной любимой оофициальное предложение. Немного покобенившись для виду, Ангелочек это предложение приняла. Но для того, чтобы избежать скандала и соблюсти все приличия, нужно было решить одну чисто техническую проблему. Дело в том, что зажиточная семья Нукзара строго придерживалась вековых традиций, одна из которых заключалась в том, что каждая входящая в семью женщина наутро после свадьбы должна была предъявить строгой и дотошной комиссии доказательства утраты девственности в первую брачную ночь. Всякие халявные варианты, вроде того, каким воспользовалась та испанская принцесса, наутро показавшая новой родне флаг Японии, исключалась начисто. Услышав такие вести, Ангелочек пустила слезу, а Нукзар, запинаясь и пряча глаза, рассказал, что проблемы такого рода возникают не у них одних и что специально для устранения таких проблем в соседней республике существует одна почти легальная клиника. Недешево, зато с полной гарантией. И Ангелочек отправилась в ереванское предместье...

А Таня все выворачивала себе мозги набекрень, мучительно, гадала, как поступить. Может, и простила бы. Подошел бы и сказал: мол, спьяну. Нет. Со зла. Знала кошка, чью мышку съела. Такое не прощают.

Никитину высотку нашли без труда – она одиноко торчала длинным пальцем в небо на фоне зеленых насаждений. Если со вчерашнего дня планы не претерпели изменений, он должен быть здесь. И один. Согласно сценарию, в начале четвертого за ним должны заехать Ада с дядей Кокой, чтобы препроводить любимое чадушко прямо в ЗАГС и сдать непосредственно на руки новому его семейству. Придумка, надо сказать, не блестящая, но в данной ситуации оказалась очень кстати. В Танином распоряжении около часа. Хватит с лихвой.

Поднимаясь в лифте на одиннадцатый этаж, она собралась, успокоилась, сосредоточилась.

– Кто? – услышала она за дверью настороженный голос брата, «соединила нос с грудью» и ответила бархатистым Адиным голосом:

– Открывай, сынуля. Я тебе сладенького привезла.

Он открыл дверь – и был встречен прицельным пинком в пах, отбросившим его к дальней стене прихожей.

– Т-с-с, – на всякий случай предупредила Таня. Никита поднял голову, опалив сестру ненавидящим взглядом, и начал распрямляться. Не дожидаясь, когда он закончит движение, Таня широким балетным прыжком подлетела к нему и ударила так, как учил Джабрайл – двумя руками одновременно, по симметричным точкам над ушами...

Он пришел в себя от хлестких шлепков по щекам. Прямо над ним, щекоча рыжими кудрями, нависало знакомое лицо. Он дернулся, намереваясь оттолкнуть от себя это страшное лицо, но не смог даже пошевельнуться – вытянутые руки, связанные над головой, были накрепко прикручены к массивной дверной ручке, а раздвинутые ноги – одна к батарее, другая к нижней планке шведской стенки, которую Юра установил для поддержания формы. Хотел плюнуть, но обнаружил, что рот забит какой-то тряпкой и плотно заклеен пластырем.

– Для твоей же пользы, – словно прочитав его ощущения, заметила Таня. – А то начнешь орать, соседи милицию вызовут, придется им разъяснить кое-что. И не дрыгайся, только больнее будет. – Таня постепенно входила в раж.

Она выпрямилась, взяла что-то с подоконника.

– Вот. Не обессудь, что раньше времени распаковала. Буду знакомить тебя с принципами действия.

Остановиться уже не могла.

Никита прищурил глаза и с тоской увидел в ее руках новенький немецкий миксер, включенный в сеть.

– Эта вот насадочка предназначена для взбивания крема, – деловым тоном продолжила она и нажала на кнопочку. Угрожающе заурчал мотор. Никита судорожно выгнулся. – Ну-ну, не дергайся, я же еще не начала. Расслабься и постарайся получить удовольствие. Легкий массажик для разогрева. Кровь теплыми толчками приливает к коже...

Она наклонилась и без нажима провела бешено вращающимся венчиком по голой тощей груди, оставляя розовый след. Никита застонал. Она нажала посильнее. Его глаза округлились.

– Такие вот дела, братка, – приговаривала между делом Таня. – Записку я твою прочла – и про срочный отъезд к любимой невесте, и адрес ЗАГСА запомнила, и время. Про «завтра» ты, конечно, ловко ввернул – с понтом, что вчера отъехал, до инцидента. Красиво обставился. Одного только не учел...

Она взболтала венчиком его уши, немедленно налившиеся малиновым жаром, выключила миксер и поднялась.

– А вот этим ковыряльником прокручивают тесто, – сказала она, прилаживая в гнездо миксера неприятного вида кривую железку. – Но мы им в других отверстиях покрутим. Потом овощерезку попробуем. В режиме яйцерезки... – Никита ревел. Ей было мерзко, будто увидела Севочку обкаканного. Его пришпиленное тело ходило ходуном. – Не хочется? А мне как хочется – не передать. Но не буду, – впервые ее голос зазвучал с искренней ненавистью. – А знаешь, почему не буду? Потому что не хочется из-за такой мрази, как ты, под суд идти, руки об тебя, клопа вонючего, марать не хочется... – Она понизила голос, слова пошли медленные, весомые: – Радости тебе от хозяйства твоего немного будет. Одно горе, помяни мое слово. Пожалеешь еще, что я его сегодня на фарш не перевела.