Шрифт:
– Встань, – сказала Таня. – Неловко. Люди смотрят.
– Не встану, – упрямо сказал он. – Я знаю, что я сволочь, мразь, а ты святая женщина. Только не бросай меня, а? Я исправлюсь...
– Ты не сволочь, а дурачок, – сказала Таня. – И я тебя не брошу.
– Честно?
– Честно. Если будешь себя хорошо вести... До защиты диплома оставались считанные дни. К этому событию Таня подготовилась заблаговременно – по системе Рафаловича. С Иваном было обговорено меню, список приглашенных, взято слово сразу после защиты лететь домой, никуда не забегая. Утром он отправился в университет намытый, наодеколоненный, в свадебном костюме и с букетом тюльпанов, купленным накануне вечером Таней. Защита прошла нормально, комиссия поставила ему пять с минусом – да ведь минус в зачет не идет. Праздник удался на славу, культурно, без напряжения, без эксцессов. После ухода гостей даже осталось полбутылки хереса, которые Иван благополучно допил и лишь после этого вырубился. Утром Таня проснулась от его стонов и шебуршания. Она выставила его в кухню и из заветного ящичка в шкафу извлекла две бутылки удачно приобретенного рижского пива. Она их поставила перед мужем – и прочла в его красных глазах благодарность, не выразимую словами. Она невольно улыбнулась и пошла досыпать. Через некоторое время он забрался к ней под бочок и начал очень недвусмысленно ласкаться. Тактично, но твердо она велела ему сначала принять душ и почистить зубы.
Так сложился, говоря научным слогом, алгоритм их взаимоотношений. Бывали, правда, некоторые сбои – после защиты диплома косяком пошли госэкзамены, не отметить которые грех, и ограничить «банкеты» одним разом в неделю пока не получалось. Не всегда удавалось и предотвратить переход опохмелки в пьянку самостоятельного значения. Но за второй день не перехлестывало никогда. После каждого события Иван радостно мчался домой, отказываясь от самых заманчивых предложений по части «культурной программы».
– Ты, Танька, больше чем жена, – признался он заплетающимся языком, когда она запаковывала его в постель после празднования четверки по научному коммунизму. – Ты друг, товарищ и брат...
Пятого июля, по итогам обучения на подготовительных курсах, Таню официально зачислили в техникум. Шестого июля Иван получил диплом об окончании университета. Десятого ему надлежало прибыть на работу – его распределили в Лениздат на должность младшего редактора. Восьмого Таня определила у себя задержку больше недели.
Это могло означать только одно – ведь ее организм всегда работал как самый точный лунный календарь. Таню охватила несказанная радость, она закружила по комнате, прижав к груди большого плюшевого мишку, давно еще подаренного ей кем-то из подруг и привезенного сюда из общежития. Ивана не было дома, отправился за картошкой на рынок. Он придет, и она скажет ему... Или нет, сначала в консультацию...
Она резко остановилась, бросила мишку на кровать, пошла в кухню и села, обхватив голову руками... Так. Они живут в этой квартире четыре месяца. Значит, раньше, в старухиной комнате, этого произойти не могло. А здесь – здесь Иван ни разу не любился с ней на трезвую голову. Либо пьяный, либо с сильного похмелья... Перед глазами возникла сгорбленная, потухшая Лизавета, как она в автобус входила. И Петенька на руках у нее. Возникла и не желала уходить, так и стояла. Взгляд ее измученный, кривая уродливая ручка племянника, выпростанная из-под одеяла. И слова профессора, пересказанные ей Лизаветой: «Пьяное зачатие бьет без промаха...» Эх, Ванька, Ванька! Да и она хороша, раз любит муж только с пьяных глаз...
– Ты чего? – сказал вернувшийся с картошкой Иван, целуя ее в щеку.
– Да вот, думаю, – с улыбкой сказала она. – В профкоме путевку предлагают, в Москву на два дня, всего за четыре рэ. С тобой бы съездить.
– Не могу, – сказал Иван. – Ты же знаешь, мне послезавтра на работу. А ты поезжай. Обязательно поезжай. Когда еще выберешься...
Покидала в сумку тапочки-тряпочки, положила в кошелек тридцатник за качественный наркоз, поцеловала мужа, отсыпавшегося после первого трудового дня. И пошла уже однажды хоженным путем... На ночь в клинике не осталась – невмоготу было, подступила к самому горлу такая тоска, что хоть в петлю... И пошла она в одно-единственное место, куда могла пойти – на Маклина, к девчонкам. Собственно, так и так собиралась заглянуть, повидаться.
Поднялась на этаж, постучала, услышала знакомый Нинкин голос – и не удержалась, разревелась. А следом за ней и Нинка с Нелькой...
Таня стояла посреди комнаты, чувствуя полную опустошенность. В голове не было ни единой мысли, в теле – ни единого желания, в душе – холод, анестезия. Сейчас придет Иван, ему надо будет что-то сказать, но она не знала, что скажет, как глянет ему в глаза. А потом придется что-то врать про поездку в Москву, отвечать на его расспросы. Господи, это свыше ее сил!
Резко зазвенел звонок. Таня вздрогнула, замерла, тяжело вздохнула и пошла открывать.
В дверях стоял Рафалович в нелепом, кургузом гражданском пиджачке.
– Леня! – От облегчения у нее закружилась голова. – Да что ты стоишь, заходи же!
Он не шелохнулся. В лице его не было ни кровинки, глаза бессмысленно блуждали, как у новорожденного.
Она взяла его за рукав и потянула в прихожую.
– Что? Говори... Говори!
– Таня, Таня, – Он взял ее за плечи и больно сжал. – Таня... Елка отравилась...
IV
«И все же он лучше всех, – думала Елена, кружась под звуки „Амурских волн“ по блистающему паркету актового зала и ощущая на талии его крепкую, теплую ладонь. – Пусть другие выше и стройнее. На корабле он расставит ноги пошире и выстоит в любой шторм. Пусть другие белее лицом. А он – как капитан флагмана испанской королевской флотилии или каравеллы, принадлежащей венецианскому дожу...»
Она зажмурила глаза, без остатка отдаваясь вальсу. По огромному залу кружило несколько десятков пар, а на сцене играл военной музыки оркестр, и капельмейстер в белых перчатках чертил рукой треугольник, делая страшные глаза в направлении валторны, отстающей на четверть такта.