— Доверяем, доверяем!

Поздно закончилось собрание. Проходило оно под гул севастопольского боя, в тылу вражеской армии, осадившей город. Девушки до первых петухов сидели в клубе, тихо пели песни и вспоминали своих любимых, ушедших на защиту Севастополя.

Фельдфебель Ферстер вскоре опять посетил деревню. На этот раз с ним было более десяти солдат из полевой жандармерии и несколько полицаев.

Войдя в дом, немец по-хозяйски уселся за стол и указал места своим солдатам.

Подали закуску, вино, холодную баранину. Спаи достал свежие яблоки.

— Гут… молодец, председатель! — потирая руки, смеялся фельдфебель, внимательно следя, однако, за лицом Спаи. Председатель был спокоен и исполнителен.

Долго ели фашисты. Фельдфебель старательно наливал вино в кружку, поднимая, говорил: "За здоровье" — и залпом опрокидывал. Спаи ждал.

— Севастополь капут… Солдат много… кушать много… Немецкий командований частный собственность никс… брать не желает. Колхоз Лаки богатый… миллионер… Много общественный фонд? — спросил, наконец, фельдфебель.

— Было много, но все эвакуировали, часть отдали Советской Армии. Так что, господин офицер, ничего нет.

— Как нет? — фельдфебель изменился в лице. — Нам известно… Шестьсот барашка, сто коров, шнапс, фрукта, дюбек… Есть, да? — уже выкрикнул он.

— Было, больше было… Сейчас нет. Все вывезли, — так же спокойно отвечал Спаи.

Гитлеровец встал, подошел к нему. Они долго смотрели друг другу в глаза. Солдаты перестали жевать.

— Ты — коммунист… партизан… тебя — фьют!

Фельдфебель повернулся к солдатам и сказал что-то по-немецки. Солдаты бросились к оружию, выстроились и торопливо покинули дом. Один с автоматом встал у двери.

Спаи смотрел на фельдфебеля и в душе торжествовал: "Шиш вам, один навоз найдете, ищите!"

За последние дни скот перегнали в лес, картошку спрятали, вино закопали.

Солдаты возвращались попарно и докладывали фельдфебелю одно и то же:

— Никс, никс… пусто.

Фельдфебель ходил из угла в угол, все чаще поглядывая на молчащего председателя.

— Слушай! Партизан!

— Я не партизан. Сам их не люблю, господин фельдфебель от жандармерии. Я мирный человек.

— Не знать!.. Ты есть самый настоящий большевик… комиссар! — сунув кулак в лицо Спаи, гитлеровец разжал два пальца.

— Два суток, два день, два вечер — двадцать пять коров, двести барашка, сто декалитров шнапс приготовить, — а нет! — фельдфебель ловким движением изобразил петлю, указывая вверх.

— Нет у нас ничего, нет!

— Молчать! — фашист ударил Спаи по лицу.

Когда гитлеровцы уехали, Спаи оделся и пошел к домику Григория Александровича: "Может, вернулся старик?"

Старая лесная дорога. По обочинам мелкий кустарник. Оттепель. На желто-буром снегу — ни единого следа. Тихо. Журчит талая вода.

Оглядываясь по сторонам, устало плетется путник. Маленький, сгорбленный, с палочкой в руках, он едва передвигает ноги.

Часовой, притаившись в густых зарослях, внимательно следит за ним, еще не решаясь остановить этого странного, неожиданно появившегося в глухом лесу прохожего.

Дорогу перерезает тропа. Свежие следы. Старик нагнулся, стал присматриваться.

— Стой! Руки вверх! Руки вверх, папаша! — парень в стеганке поднял автомат.

— Убери-ка свою штуку. Скажи лучше, сынок, ты партизан?! — радостно, с надеждой спросил старик и попросил немедленно отвести его к командиру.

В Бахчисарайском отряде слушали сводку Информбюро, когда привели задержанного.

Старик подошел к партизанам, собравшимся у штабной землянки.

— Здравствуйте, товарищи партизаны!

— Здравствуйте, папаша, здравствуйте!

Из землянки вышел Македонский.

— Кто там пришел? Постой, постой… Неужели?! Григорий Александрович! — Македонский бросился к старику. — Вы ли это? Какими судьбами к нам?

— Я, я… Видишь, я, — сквозь слезы проговорил колхозный посланец, обнимая Македонского.

В теплой землянке Македонский принялся угощать ужином своего учителя. Несмотря на голод, старик не ел, любовно глядя на смуглое, дышащее здоровьем лицо командира.

— Ешьте, Григорий Александрович, ешьте! — упрашивал Михаил Андреевич.

— Говорил тебе я, Миша, помнишь, в Бахчисарае, на курсах? Когда же это было? Да в 1928 году: "Не выйдет из тебя настоящего бухгалтера!" Помнишь?

— Ничего. Ведь работал больше десяти лет. Правда, каждый год говорил себе: "Это последний год". Не любил я бумажки, бухгалтерия в печенках сидела, — оправдывался Македонский.