Этот человек, вполне привыкший двигаться впотьмах, тотчас отыскал кое-какую провизию: хлеб, пирог «муржи», приготовляемый из цыплят, кушанье очень любимое в Индии, и фляжку араки — крепкого напитка из сока кокосовых орехов.

Сахиб ел и пил молча, он умирал от голода и жажды.

Вся жизнь сосредоточивалась в его глазах, сверкавших в темноте, как зрачки тигра. Индус ждал не шевелясь, пока набоб соблаговолил заговорить. Человек этот был Балао-Рао, родной брат Нана Сахиба.

Балао-Рао был старше Данду-Пана всего на год, походил на него лицом так, что невозможно было различить их. Думаю, это был также Нана Сахиб, та же ненависть к англичанам, хитрость в планах, жестокость в их исполнении.

Все восстание они были неразлучны и после поражения вместе укрывались на границе Непала. Теперь, сплоченные одной мыслью возобновить борьбу, оба были готовы действовать.

Сахиб, немного подкрепившись, несколько времени сидел закрыв лицо руками. Балао-Рао молчал, думая, что брат хочет освежить себя сном, но Данду-Пан внезапно поднял голову и схватил руку брата.

— Меня узнали в Бомбейском округе, — проговорил он глухим голосом, — Губернатор обещал награду за мою голову! Тому, кто доставит Нана Сахиба живым или мертвым, предложено две тысячи фунтов.

— Твоя голова стоит дороже, Данду-Пан! — воскликнул Рао… — Так можно оценить мою, но не пройдет и трех месяцев, и они рады будут дать за обе двадцать тысяч.

— Да, — ответил Сахиб, — через три месяца, двадцать третьего июня, наступит годовщина битвы под Плесси, в столетнюю годовщину которой следовало увидеть конец английского посольства и освобождение солнечной расы! Это возвещали наши пророки! Барды заранее воспевали победу! А через три месяца, брат, минет сто девять лет нашему порабощению, а Индия все еще попирается ногами завоевателей!

— Данду-Пан, — отвечал Балао-Рао, — что не удалось в тысяча восемьсот пятьдесят седьмом году, удастся через десять лет. В Индии были движения в тысяча восемьсот двадцать седьмом, тысяча восемьсот тридцать седьмом и тысяча восемьсот сорок седьмом! Каждые десять лет индусов охватывает лихорадка возмущения! И вот в нынешнем году, купаясь в потоках крови европейцев, они выздоровят наконец от этой болезни.

— Да руководит нами Брама, — прошептал Нана Сахиб, — и тогда пытка за пытку! Горе начальникам королевской армии, не погибшим под ударами наших сипаев! Погиб Лауренс, погиб Нэпир, погибли Гобсон и Навлок, но многие уцелели! Живы Кэмпбелл, Роз и между ними тот, кого я ненавижу более всех, жив полковник Мунро, потомок палача, первого, осмелившегося привязывать индусов к пушечному дулу, жив человек, собственноручно убивший мою подругу, рани! Только попадись он мне в руки, я покажу ему, забыто ли мною зверство полковника Нейля, избиение Секандер-Бага, бойня дворца бегумы, Барейли, Джанси и Морар, забыты ли ужасы острова Гидасп и Дели! Тогда он увидит, забыл ли я его клятву в моей смерти, точно так же, как и я поклялся не оставлять его в живых!

— Ведь он вышел в отставку, — прервал его Балао-Рао.

— Как только начнется восстание, он тотчас вернется на службу. Ну а если наше дело не выгорит, мой нож отыщет его даже в калькуттском бенгало.

— Ну а теперь?

— Теперь надо продолжать начатое дело. На этот раз движение будет национальное. Пусть только индусы поднимутся в городах и селениях, сипаи пристанут к ним безусловно, я обошел север и центр Декана. Всюду умы подготовлены к мятежу. Нет города, нет деревни, где бы у нас не было людей, готовых вести народ на врага. Брамины воодушевляют толпу, и на этот раз религия увлечет в восстание поклонников Шивы и Вишну. В определенный час по условному сигналу восстанут миллионы индусов, и королевская армия будет уничтожена.

— А что станется с Данду-Паном?.. — спросил Ба-лао-Рао, схватив руку брата.

— Данду-Пан, — ответил Сахиб, — будет не только пешвой, коронованным в укрепленном замке Бильгур, он будет государем над всей священной территорией Индии.

Сказав это, Нана Сахиб умолк, скрестив руки, а взгляд его принял то неподвижное и неопределенное выражение, какими отличаются глаза людей, смотрящих не на прошедшее или настоящее, глядящих в будущее.

Балао-Рао не нарушал его раздумья. Он любил давать этой душе волю воспламеняться собственным жаром и сторожил лишь случай раздуть огонь, тлеющий на ее дне. Нана Сахиб не мог иметь более тесно связанного с ним сообщника, советника, с замечательною горячностью подстрекающего как можно скорее выполнить заветную цель. Мы уже сказали, что в брате он имел второе «я».

После непродолжительного молчания Сахиб поднял голову и возобновил разговор.

— Где наши товарищи? — спросил он.

— В пещерах Аджанта там, где они условились ждать, — ответил Балао-Рао.

— А лошади?

— Я оставил их на расстоянии выстрела по дороге из Эллоры в Берегами.

— Кто сторожит их?

— Калагани, брат мой. Они будут сбережены, выхолены и поджидают нас в лучшем виде.

— Так едем же. В Аджант — необходимо поспеть до восхода солнца.

— Куда же мы отправимся оттуда? — спросил Балао-Рао. — Поспешное бегство не изменило твоих планов?

— Нет, — сказал Сахиб. — Мы доедем до гор Сатпура, где мне знакомы все ущелья и где я могу смеяться над всеми стараниями английской полиции. Кроме того, мы будем на земле бальхсов и гундов, оставшихся верными нашему делу. Среди этих гористых окрестностей я могу спокойно выждать удобную минуту.

— Итак, в путь! — лаконично ответил Балао-Рао. — Они обещали две тысячи фунтов за твою голову? Но недостаточно оценить голову, надо овладеть ею.

— Не достанется им моя голова! — воскликнул Нана Сахиб. — Идем, не теряя ни секунды, брат, идем.