Острая боль понемногу тупеет, уползает куда-то, уступая место приятному теплу. «Целитель» – хорошая штука, жаль только, что на самом деле он не лечит. Ну что ж, за неимением доктора Сяня, сгодится и он…

Урчание меняет тональность.

Лиловый светодиод, похоже, собирается лопнуть от натуги. Не короткая инфа, а очень, очень громоздкая почта идет ко мне, долго и трудно просачиваясь в узенький лучик. Неужели визуал-пост? Какая щедрость! Вполне хватило бы доброго слова…

И вообще, какого черта все экраны у нас зеленые?!

Спокойно, одергиваю себя, спокойно, солдат, ты уже придираешься; взгляни-ка лучше, что там криптосфера насобирала.

Записей накопилось – океанище. Всему Департаменту на год ударного труда. Тычу наугад в длинный номерной код, и проклятая зелень монитора сменяется вполне голубым, хоть и с желтенькой мутью небом. А на фоне неба – телега. А в телеге – длинный, неприятного вида сверток.

И мухи.

Дурацкий ракурс: лиц не видно, только спина возницы и краешек чьего-то плеча.

Пронзительный бабий голосок:

– Мальца-то откуда везешь?

– Известно откуда, – отзывается возница. – С Непобей-Ухабов…

– А сколько годков парнишке-то было?

– Семнадцатое лето. Женить собирались…

– Жаль небось?

Какая, однако, визгливая бабенка…

Приглушив звук, иду к комбайну.

Есть не хочется, но чай – это не еда, это гораздо лучше.

– Как не жаль? – рассудительно отвечают мне в затылок. – А только сам виноват. Иных парней наших посекли для науки да и отпустили, как, к примеру, Бейбу Пигалицу. А смертоубийство – дело иное. И как додумался? Ни я ж, ни мамка его такому не учили. Добро еще снять позволили, домой отвезти, похоронить по-людски…

Присаживаюсь. Прихлебывая чай, перегоняю запись чуть вперед.

– Новый господин наезжал. Видный такой из себя, плащ лыцарский, лазоревый, а говор самый простецкий и рожа, прости Вечный, чисто разбойничья. Жить в имении, грит, не буду, больно уж разорено. Оставил за себя управителя, а сам к их сиятельству графу подался, при замке служить.

– Вишь ты…

– То-то… Да не кого-то там, а каффара, из городских… Да ты не сопи, паря… Оно хучь и каффар, спаси Вечный, а все ж таки не зверь. Молодой, уважительный…

– Эге… а все ж, ептыть, каффар…

– И что?

– Ну-у, ежели, к примеру, порчу наведет?

– Тю ты – порча! Нынче особо-то роптать не приходится… Вот до бунта, за старыми господами, ну дык дела и вправду шли под гору… А теперь что ж, за новым, лазоревым-та, облегчение вышло, так что не должно бы совсем-то уж худо быть…

– А у тебя, к примеру, какие теперь подати назначены?

– Ну, придется посылать в замок батрака и телегу с лошадью.

– Сколько дней на год?

– Двести.

– Ого!

– Ну, дык у меня ж почти два каламма…

– …Хм. Ежели двести дней – и на том все, тогда еще куда ни шло.

– Да нет, еще и другое.

– Еще и другое? Что же?

– Зерно тоже… Двадцать полных мер…

– Йой!

– А ты не свищи, свистун. Недоимку ж простили, смекай! А потом, старые господа тридцать мер брали, а в Поречье, говорят, и по сорок!

Таращу слипающиеся глаза на диод. Он все еще помигивает. Да что они мне там, «Лебединое озеро» в полном варианте пересылают, в самом-то деле?

– Но кроме этих-то двадцати мер, уж наверняка ничего не требуют?

– Да нет, почему ж это из-за этого остального не сдавать?

– А что же еще тебе сдавать нужно?

– Ну, телячьи и жеребячьи «крестики» буду платить, к примеру. Полтора за теленка, два с третью за жеребенка. И десятую долю с овцы.

– Каждую десятую овцу?!

– Кажную седьмую.

– Отчего ж седьмую, если положено десятую?

– Ну да – а при старых господах кажную шестую сдавали. Так что…

Нет, это уже не крестьянская основательность. Это, как любит говорить в подпитии один мой друг, идиотизм деревенской жизни в полном объеме. Но, по крайней мере, убаюкивает на раз, лучше всякого снотворного. Лень даже протянуть руку, выключить; я растекся в кресле, блаженствую.