Ника смотрела на тапки и видела материно лицо с застывшими глазами. Мать бегает к Альберту, к этому борову с лоснящимся лицом! Под носом у отца! У соседки! Она совсем потеряла стыд…

Ника ясно различала вздохи, приглушенный смех.

К горлу волнами подкатывала тошнота. Ника попятилась, больно стукнулась о косяк и, зажав ушибленный локоть, вылетела на лестничную площадку. Она металась по квартире в бессильной ярости. Хотелось сделать матери что-нибудь неприятное, отвратительное.

Изрезать в клочья ее любимое платье, спалить газовую косынку… Тут же Ника представила, как та станет шарить пальцами по истерзанному платью и в недоумении ощупывать его. Брезгливость, стыд и жалость вновь раздирали ее на части. Необходимо было успокоиться. Взгляд наткнулся на семейный альбом. Ника достала его и стала бесцельно перелистывать. Свадьба матери и отца. Мать, довольная, с вызовом смотрит в объектив. А отец рядом робкий и счастливый. Смотрит на нее и, кажется, не верит глазам. Почему раньше Ника не замечала этих нюансов? Она листала дальше, но картина менялась только в композиции. Суть оставалась прежней. Мать всегда в центре, в куче подруг, друзей, а отец где-нибудь с краю и косит глазами на мать. В этих глазах — восхищение и тихое обожание. Предать эти глаза! Наплевать на его любовь, преданность…

Ника листала альбом, и ее ярость принимала новые формы. Нет, она не прошла совсем, но из нее уходили первые поверхностные эмоции. Когда скрипнула дверь и на пороге возникла Элла, Ника осталась сидеть в той же позе, с альбомом в руках.

— Дочка, ты дома? — каким-то не своим, будто специально подобранным голосом спросила мама.

— Да, я здесь, — ровно ответила Ника с дивана.

— Я вот.., забежала к Тосе, рецепт отнесла.

— Не ври.

Мать остановилась между прихожей и гостиной.

Ника смотрела на нее. Мать прислушивалась, словно проверяла, нет ли здесь еще кого-нибудь.

— Если ты.., еще раз.., пойдешь к этому Альберту, я все расскажу папе!

Лицо матери мгновенно побелело, а затем приобрело малиновый оттенок. Затем снова, уже медленно, начало бледнеть. Ника холодно подумала о том, что если у матери сейчас начнется приступ, та упадет прямо здесь, на пороге, и тогда, чтобы пройти к телефону вызвать «скорую», Нике придется перешагивать через нее. Мать молчала, а грудь ее высоко вздымалась от волнения. Дышала она тяжело.

— Ты всю жизнь бегала от папы к чужим мужикам! Ты думала, я ничего не понимаю? Ты не стеснялась меня, даже когда мне было восемь лет! Я все видела! Ты вела себя как животное.

— Замолчи!

— Нет уж, слушай! Ты называла меня страшными словами, которых ребенку и слышать не нужно, а ведь все эти слова относятся к тебе самой!

— Не говори отцу, дочка, прошу тебя, — умоляюще заговорила мать. Впервые она говорила с Никой в таком тоне. — Я виновата перед тобой, проси чего хочешь, только не говори отцу, умоляю!

Ника мстительно почувствовала свою силу, и что-то нехорошее поднялось в душе и стало душить ее изнутри жарко и больно.

— Боишься! Боишься, что он бросит тебя! Он все вытерпел, белье твое руками стирал, а ты потом его надевала и бежала в посадку! Он всегда заботился о тебе, а ты предала его!

Нике тяжело давалось каждое слово, но она все говорила, и выходило хрипло и страшно.

— Не надо, доченька, не говори, прошу тебя, — повторяла мать, шаря руками перед собой. — Ты не понимаешь, ты еще мала! А когда вырастешь, ты поймешь меня.

— Тебя? Никогда!

— Ты на меня похожа, ты будешь точно такая, как я!

Мать пыталась найти Нику руками. Девушка поднялась и вихрем пронеслась мимо матери. Та двинулась на звук, шаря перед собой дрожащими руками.

— Дочка, подумай! Не надо говорить папе. Подумай о нем, ты ведь его любишь…

Ника сидела на письменном столе в бывшей комнате Славика и не шевелилась, как бывало когда-то давно. Не выдавая себя ничем. Мать металась в пространстве, пытаясь найти ее.

— Ты станешь женщиной и поймешь меня…

Ника не подавала признаков жизни. На диван прыгнула кошка, и пружина под ней чуть скрипнула. Чуть-чуть. Но этого оказалось достаточно, чтобы Элла мгновенно развернулась и продолжила свою речь в сторону дивана:

— Ты не знаешь, дочка, что такое лишиться возможности видеть. — Голос матери приобрел слезливость. — Я не вижу, как растут мои дети, не вижу, что творится вокруг, как день сменяет ночь. Я лишена всего. Всего, что приносит удовольствие. Мне осталось только одно…

Ника молчала. Кошка внимательно слушала мать. Но матери тошно стало от Никиного молчания. Она вдруг упала на колени и поползла в сторону дивана. Ника в ужасе наблюдала эту картину и не могла, не решалась пошевелиться. Она ненавидела себя за все, что говорила матери, вся ее ярость и нетерпимость переплавлялись в тягучее и липкое, точно смола, чувство вины.

— Дочка, я что хочешь для тебя сделаю! Все отдам, скажи, что ты хочешь?

Мать сдирала с пальцев свои золотые перстни.

Один — с рубином, другой — с янтарем, и протягивала кошке.

В этот момент в замке зашевелился ключ. Кошка спрыгнула с дивана и побежала встречать хозяина, Мать поспешно поднялась и, нащупав руками диван, села.

— Чего это вы сумерничаете?

Отец, как всегда, с улыбкой, глаза сочатся добротой.

— Так, разговариваем. — Ника спрыгнула со стола и шагнула к отцу. — Мой руки, будем ужинать.