— Господи, — сказал старушечий голос, — люди-то ведь-с вещичками… А я… беспамятная, и шубу не захватила.

Раздался смех:

— Да куда тебе шубу? Июль на дворе!

— Не скажи, голубок. Выйдем, стоит ли Москва на месте? Может, все в щепы разнесено!

— Гражданка! — сорвавшимся от гнева голосом сказал Константин Артемьевич. — Не сейте панику! Говорю вам

Как юрист!

Бабушка, которая сеяла панику, неслышно эашамкала беззубым ртом:

— Ты что как грозно? Я вдова. А шуба хорошая. Ты, может. себе еще наживешь, а я…

— Боже мой, — простонала Нина Викторовна, — где-то сейчас Леша?

— Без паники! — прикрикнул Константин Артемьеевич. — твой сын — военный!

И только Аня без всякой паники шагала по бомбоубежищу.

В углу сидели два пожилых человека — муж и жена. А рядом собака — большая, охотничья. Она сидела послушно, тихо и жалась к хозяину.

Аня подошла к ней, бесстрашно тронула большое ухо. Собака с добродушным презрением скосила глаз в ее сторону.

— В бомбоубежище — дети. А тут с собакой. Тоже люди — собака им дороже человека, — сказала какая-то тетка в платке.

Аня посмотрела на нее с укором.

— Тетя, зачем ты ругаешься? Она ведь не кусается.

— Деточка, отойди, — шепотом сказал хозяин собаки. Но Аня присела на уголок его чемодана.

— Тебя как зовут? — спросила она собаку.

— Карай, — ответил хозяин.

А у тебя дети есть? — спросила Аня собаку.

— Нет, — ответил хозяин.

— А ты меня любишь? — спросила Аня.

— Люблю. Я детей люблю, — ответил за свою собаку хозяин. Он привлек девочку к себе и посадил ее на колени.

Что там наверху? — думала Саша, Выйти бы. Поглядеть. Может, как всегда, ничего особенного. Вот и папа сказал: "Не сейте панику!" Что он там делает один в подъезде? В подъезде ли?

Шли минуты, потом часы. Аня уснула на руках у чужого. Рядом с ней дремала собака.

Как это странно — оказаться тут в подвале и не сметь выйти. Да почему же не сметь? Аня останется с бабушкой и дедушкой, а она, Саша, выйдет: она не станет больше сидеть здесь и ждать.

И вдруг пол дрогнул под ногами. И погас свет. Как бывает ночью, когда молния, вспыхнув, все озарит, так блеснула тьма. Это почуяли даже спящие. Бомбоубежище наполнилось отчаянным женским криком. Заплакали дети. Саша услышала Анин голос:

Мама! Мамочка!

Аня! — крикнула Саша и слепо, отчаянно стала шарить руками по чужим лицам, плечам, спинам.

Граждане! — сказал вдруг по радио ликующий голос. — Отбой! Опасность воздушного нападения миновала. Отбой!

В бомбоубежище вспыхнул свет. Толпа хлынула к выходу. Кто-то отдавил Саше ноги, кто-то хлестнул по лицу рукавом пиджака, кто-то, пытаясь протиснуться к выходу, с силой толкнул ее, а остальные, шедшие следом, придавили к стене. Она стояла, уже не пытаясь шевельнуться, и только повторяла:

— Анюта! Анюта!

— Держите свою Анюту! — говорит хозяин Карая. Да, вот она. Лицо залито слезами, руки протянуты. Вот

Она — у Сашиных губ ее щека, шея, соленые глаза. Крепко обхватив девочку, Саша стоит у стены. Если она сейчас увидит Поливанова, все будет хорошо.

Дмитрий Александрович ждал у порога бомбоубежища.

— Саша! Аня! — голос его срывался. Саша благодарно прижалась к его плечу.

— Ну, полно, полно! Слава Богу, все хорошо.

— Это я за вас, за вас… Я боялась…

— А я тут! — ответил он весело и снова добавил:

— Все хорошо, глупая вы девочка. Успокойтесь!

— Эй, бабка! Где ты? — кричал веселый молодой голос. — Москва ничего, стоит!

Москва стояла на месте. А их двор был усыпан стеклом парных разбитых окон. Каштан обугленный, почерневший, беспомощный — опустил изуродованные ветки.

В квартире были сорваны двери, выбиты оконные рамы, пол усыпан штукатуркой, осколками. На столе по-прежнему стоял чайник. В хлебнице рядом с хлебом лежало стекло. Колбаса и сыр были присыпаны стеклом. Стекло хрустело под ногами.

— Ну, — сказал Дмитрий Александрович, — завтра же, завтра вон из Москвы!

— Нет, я на фронт, а мама с Аней в эвакуацию.

Нина Викторовна сидела, беспомощно уронив на стол руки, из глаз ее катились слезы.

— Нет, — сказала она, — мы с папой останемся здесь. А тебе с ребенком надо уезжать.

Была бы ты родная, поехала бы, — подумала Саша. Впервые в жизни она подумала так. Подумала и устыдилась. И снова повторила себе: "была бы она родная…"

Дмитрий Александрович отнес спящую Аню и положил ее на кровать. Обернулся и посмотрел на Сашу. Взял ее руку, поднес к губам.