Рассказывают, как на одной студии сдавали одночастевую заказанную картину про огуречную рассаду. На сдачу картины приехал заказчик, ответственное лицо ведомства, ведающего вопросами огуречной рассады. Картина ему понравилась. В научном и практическом отношениях никаких вопросов у него не возникло. Возник другой вопрос.

— Вот у вас в начале картины показывают лес, — сказал заказчик. — А в то же самое время играет оркестр. Он что, сидит в лесу?

Ну, тут все наперебой стали объяснять ответственному лицу, что такое специфика кино. Но гость стоял на своем.

— Вы не крутите. Вы мне скажите прямо — в лесу играет оркестр?

Все печально признались, что в лесу оркестр не играет. Пришлось заменить музыку фоном леса, птичками.

На студии рассказывают эту историю как анекдот. Но мне кажется, что несмотря на некоторую прямолинейность, заказчик фильма об огуречной рассаде был носителем своеобразной правоты. В лесу не играет оркестр. И никто не поет хором в разгар сабельной атаки. И закадровая песня, выражающая состояние души героя, возможна лишь при условии зрительской веры в существование и самого героя, и его души. Да и сама песня в кино хороша тогда, когда к ней относятся по-хорошему. Как к одному из действующих лиц.

1979