Конечно, если это, допустим, нечто вроде сверхмощного ГВЭПа, то он может пробурить лучом на режиме «О» и большую толщу…

За спиной послышался гулкий топот ног и какой-то шуршащий шум, будто что-то волокли вниз по лестнице. Хотя «джикеи» не могли топать так громко своим войлоком, я на всякий случай отпихнул Веру с ребенком к двери и наставил автомат на поворот лестницы.

— Не стреляй, свои! — рявкнул Сарториус. Луза и Гребешок волокли под микитки оглоушенного, но явно живого «джикея». Теперь стало уже настолько светло, что никаких фонарей не требовалось. Пленнику могло быть и полста, и шестьдесят с гаком, но выглядел он моложаво, спортивно. Да и силенок было в достатке. Едва очухался, стал дергаться, да так, что такие крепкие ребята, как Луза с Гребешком, его едва держали.

— Это фон Воронцофф, — сказал Сорокин, пока Луза с Гребешком пристегивали пленника к поручню лестницы. — Соловьева пришлось грохнуть в туннеле. Хотя он втрое меньший гад, чем этот. Но он и только он знает, как это можно остановить.

— Да, знаю! — Воронцов вызывающе поднял голову. — Но вы узнаете о пути к спасению только тогда, когда расколете икону пополам!

— Этого нельзя делать, — сказал я уверенно.

— Нет, только так. Потому что уже открылся Большой Проход и сейчас первые счастливцы уходят по нему в иной мир! — патетически вскричал Рудольф Николаевич. — Они будут жить вечно! А вы, вы все умрете! Уже через полчаса эта стальная лестница накалится докрасна, и вы испытаете все муки ада, прежде чем умрете.

— А может, и правда, рубануть ее? — неуверенно пробормотал Луза. — Все равно, кому она теперь нужна, деревяшка эта?!

— Молчи, блин! — сказал я. — Если мы это сделаем, нам точно хана придет!

— Да какая разница?! — заорал Гребешок, явно поддерживая земляка. — Ну, допустим, ты в Бога веруешь, святыней ее считаешь — все понятно. Можешь не рубить! А мне, между прочим, по фигу. Я знаю, что если у этого козла бзик — он упрется и не скажет. Не чувствуешь, что ли, жарко становится? Точно, температура растет!

— Нельзя этого делать! — строго сказал Сарториус. — Нельзя!

— Да пошел ты на хрен, гэбист драный! — оскалился Гребешок, вцепляясь в камуфляжку Сорокина. — Отдашь или нет?! По стенке размажу!

— Ах ты с-сука! — Я хватанул предплечьем по рукам Гребешка. — Отдзынь от него, пар-раша!

— Паскуда! На наших наехал? — проревел Луза. — Сукой назвал?

Я внезапно понял: «Black Box», пробравшийся в Воронцова, потихоньку просочился в них, а теперь, пользуясь случаем, хочет вцепиться и в меня. Ненависть, разгоравшаяся в нас всех, прокладывала ему дорогу. С другой стороны, попробуй уговори Лузу с его полуторастами килограммами! Если попадет своим кулачком в левую щеку, то правую подставлять уже не потребуется…

— Назад, шпана! — отскакивая из-под возможного удара, зарычал я. — Всех пошмаляю, лярвы гребаные!

Ствол «AR-18S» уставился на разъяренных «куропаточников». Но не напугал, а лишь остановил. Во мне сцепились две силы: одна прямо-таки требовала — «мочи, пока не поздно!», а другая осаживала, убеждая, что это происки «черного ящика». Луза, чуя мою неуверенность, неторопливо потянулся к поясу, где торчала рукоять «глока», а Гребешок постепенно отодвигался от Лузы в сторонку, чтоб не угодить под одну очередь.

— Перекреститесь! — внезапно произнес коммунист Сорокин неожиданно зычным комиссарским голосом, которым, должно быть, целые полки можно в атаку поднять. — Именем Божьим заклинаю, перекреститесь!

И сам, как это ни удивительно, наложил на себя крестное знамение… Луза с Гребешком будто завороженные — тем более что так оно и было! — тут же троекратно повторили его движения.

Ну а я что, хуже, что ли? Переложил автомат в левую руку и тоже по всем правилам осенился… Щелк! Что-то полегчало… И сразу появилась идея.

— Этого, этого крестите! — заорал я, указывая на Воронцова. Сарториус, Луза, Гребешок и даже Вера, которая до того безучастно стояла в сторонке, начали чертить в воздухе кресты. Чирк! Чирк! Одна за одной несколько вспышек сверкнули на черном силуэте пленника. Воронцов испустил какой-то невероятный рев — я таких даже в видеофильме «Чернокнижник» не слыхивал! — и обмяк, повиснув на скованных руках. Но зато во все стороны — вверх и вниз тоже! — искрясь, унеслось множество мелких, с теннисный мяч размером, «зеленых ежей».

Сорокин уже хлопал по щекам Рудольфа Николаевича:

— Очнитесь, Воронцов!

Луза пробормотал:

— Ну, блин, и чертовщина… Прямо ужастик какой-то!

Гребешок обалдело похлопал глазами и проворчал:

— Галлюцинация… Я ж тебя застрелить мог, Барин!

— Я тоже… — прошептал я. — Это ж такое дело…

Воронцов тяжело открыл глаза.

— Это вы, дон Умберто? Который час?

— 13.45.

— Уже началось?! Господи, спаси и помилуй! Где икона? Вы ее не разбили?!

— Нет, — отозвался Сорокин. — Хотя вы и очень просили…